Наверное, мальчик все же увидел их или услышал, как они кричат, потому что он вдруг повернулся и, подняв руки и раскачиваясь, побежал прямо к дому. И тогда Крапивин, уже больше ни о чем не думая, выскочил из окопа и бросился к мызе. Что-то кричали ему вдогонку ребята, глаза разъедало гарью и глухо колотилось сердце, а он упрямо бежал к мызе, которая с каждым шагом становилась ближе. До нее оставалось уже метров десять, не больше, когда его накрыло горячей взрывной волной…
Очнулся он уже в медсанбате, и долго не мог вспомнить, что с ним произошло. И только потом, перед самой демобилизацией, когда его, наконец, отпустили в часть, узнал от ребят, чем кончилась та история. Нет, чуда не произошло. Тот же снаряд, что бросил его на землю, поднял на воздух то, что осталось от мызы. Напрасно ребята, после того как противника подавила наша артиллерия, бродили по пепелищу, пытаясь разгрести груды дымящихся, еще потрескивающих на ветру обломков. Там не было ничего.
Да, можно сказать, в войну ему повезло. Он прошел ее всю, от Москвы до Кенигсберга, вернулся домой целым, если не считать шрама на груди да этого нервного тика, появляющегося у него всякий раз, когда ему случалось волноваться.
Крапивин сосредоточенно разглядывал испачканные дегтем ворота. Мазали их с чувством, широкими продольными мазками, словно белили в доме стену. Нетронутой осталась только верхняя часть ворот — то ли не хватило дегтя, то ли кто помешал.
— Да… — незаметно подошедший Дронов остановился рядом, озабоченно покачал головой. — Нечего сказать, художество. Нашелся же кто-то, не пожалел девку.
— Девку? — Авдотья подступила к нему вплотную, уперев руки в обширные бока, — С ней бы и разбирались, ежели что. Или думаешь, я одна, так за меня и вступиться некому?
— Ты что, сказилась? — Дронов на всякий случай немного отступил. — Я-то тут причем?
— А кто причем? — Авдотья сузила покрасневшие глаза. — До вас разве тут было что? Веками жили и отцы и деды, а такого не видели. Стыда у вас нет.
— Ты вот что, — Крапивин отвел Дронова в сторону, — как стемнеет, пришли хоть кого… Ворота чтоб вымыли, выскребли начисто. Не отмоют, пусть красят, понял? Лебедева, как со смены придет, сразу ко мне. И этого, Васькова, тоже.
— Никитича? Пришлю, пришлю. — Дронов с готовностью кивнул. — И вертолет вызову, увезти если. Ты уж не сомневайся, что я не понимаю? Только вот с этим, — он показал на ворота, — а может, не наши? Сумнительно что-то. Обычай-то, я тебе доложу, самый что ни на есть деревенский.
Инспектор не ответил. Он смотрел в сторону, и, проследив за его взглядом, Дронов увидел следователя, который шел к ним со стороны сельсовета. Двигался следователь не спеша, словно задумавшись, спрятав руки в карманы своего темного пальто. Подойдя, остановился, внимательно осмотрел вымазанные дегтем ворота.
— Дикий народ, говорю, без понятия, — поймав его взгляд, Дронов сокрушенно покачал головой. — Вот, напакостил кто-то, а на всех пятно. Может, и не наши, местные, а вот поди докажи. Ну, ничего. Вечером вычистим все, выкрасим. Сам прослежу.
— Стоит ли? — следователь повернулся к нему, и в его голосе Дронов не уловил сочувствия своим словам. — Лучше того заставить, кто это сделал. Да не вечером, а днем, при народе.
— Вот! — с торжеством подхватила Авдотья. — Как умные-то люди… И по мне — сумел пакостить, умей и ответ держать. А то — вычистим, выкрасим, вроде и виноватого нет.
— Постоялица у нее, — пояснил Дронов, — у нас работает.
— Кто ж такая? — поинтересовался следователь и, выслушав ответ, задумался. Потом тронул Дронова за плечо. А знаете, о чем я жалею? Книжечка та, на катере, помните? Почитать бы вечерком, на сон грядущий. Это ведь редкость по нынешним временам. Может, пошлете кого или сами сходите?
Подождав, пока Дронов уйдет, следователь повернулся к Крапивину.
— Поговорить надо, Фомич. Накопилось тут много, сразу не сообразишь…
— И мне тоже, — согласился Крапивин. — Пойдем, что ли?
Когда они уже подходили к крапивинскому дому, на том берегу послышался шум вертолета и юркая голубая машина под острым углом стала заходить на посадку.