Он работал в партии второй год после техникума и принимал к сердцу любые производственные неурядицы. Всегда был готов бежать на трассу, чтобы починить сломавшийся двигатель, научился варить трубы, в случае нужды сам становился за токарный станок. Быстро узнал, у кого из соседей можно перехватить дефицитные запчасти, на планерках до хрипоты ругался с мастерами, добиваясь постановки станков на профилактику.
Хуже получалось у него со слесарями. Зарабатывали они значительно больше него, но делали многое спустя рукава, как одолжение. Разговоры на них не действовали, выговоры — и того меньше, а рассчитывать набрать вместо них другой состав не приходилось. Оставалось притираться, где надо — уважительно просить, как сегодня с бензовозом, где надо — самому становиться к верстаку или сварочному аппарату. Последний прием действовал почти безотказно. Сначала ребята посматривали со стороны, как у него получается, потом кто-нибудь не выдерживал и протягивал руку за напильником или гаечным ключом. Поначалу это его злило, особенно когда набиралось много работы, и приходилось самому хвататься сразу же за несколько дел без всякой надежды управиться с ними вовремя. Раза два Балкин пробовал обращаться к Прищепкину, но тот только добродушно хлопал его по плечу, советовал не робеть, и все оставалось по-прежнему.
Постепенно Балкин стал замечать, что становится незаменимым. В мастерской без него ничего не делалось, а мастера обращались за помощью, даже когда дело шло о каком-нибудь пустяке. Заказов в мастерской становилось все больше, зачастую приходилось использовать выходные, задерживать ребят по вечерам. Такое положение льстило его самолюбию, хотя он и видел, что все меньше и меньше успевает и порой выпускает после ремонта станок или двигатель лишь подлатанным на скорую руку.
Домой Балкин приходил всегда поздно вечером, грязный и вымотанный до предела, наскоро мылся под рукомойником и замертво валился на кровать, порой даже не успевая ее как следует постелить. Вечер у Лебедева вконец выбил его из колеи.
Сейчас ему не хотелось уже ни о чем думать, разве что об отпуске, срок которому подходил через месяц. Он разделил с ребятами их немудреную трапезу, потом молча поднялся и отправился домой досыпать. Заснул он сразу, как только коснулся головой подушки, и проспал, наверное, часа два.
Разбудил его Дорохин.
— Слышь, Борисыч, вставай, что ли, — он теребил Балкина за плечо, почему-то поглядывал на дверь. — Пришли там к тебе, требуют.
Балкин с трудом разлепил глаза, сел на кровати, мотая тяжелой головой.
— Что у вас там, загорелось? — спросил он с досадой, сдерживая зевоту. — Подождать не могли?
— Да какой-то там ходит по базе, смотрит, — Дорохин продолжал держать Балкина за плечо, видимо, еще не веря, что тот проснулся. — Матвеев говорит — следователь.
— Еще не легче, — Балкин все не мог попасть в рукава пиджака. — У нас-то ему чего надо?
По дороге в гараж он, не слушая идущего рядом Дорохина, лихорадочно соображал, зачем понадобился следователю. О случае с Ганиным он знал не больше других, с Хлыновым почти не сталкивался. Может быть, еще не кончилась история с бензовозом? Он зябко передернул плечами: вспоминать о ней ему совсем не хотелось.
…Тогда к Новому году в партии начали готовиться обстоятельно. Прищепкин связался с райпотребсоюзом, лично рассчитал, сколько потребуется вина, пива, закуски. Из конторы перетащили в клуб все столы и стулья, починили радиолу, купили новых пластинок. Поговаривали, что помимо складчины Прищепкин обещал выделить деньги из фонда, поэтому на вечер записались даже семейные. Записался и Балкин, и даже внес деньги, но потом его отозвал в сторону радист и показал только что принятое сообщение совсем не служебного порядка.
Оказывается, в городе о нем не забыли, а помнили очень даже крепко, хотя надежды на это он не имел никакой. Пропустить такой случай было нельзя, и Балкин немедленно стал собираться, чтобы успеть на последний в этом году вертолет. Смущало его только одно — о возвращении на работу третьего, сразу же после праздника, нечего было и думать.