Глотая слезы обиды, она бежала по улице, не разбирая дороги. Ей вспомнилось, как вот так же, на второй или третий день после свадьбы, она прождала его почти до утра, не находя себе места, не зная, что и думать, а он преспокойно ловил рыбу с Дроновым и Володькой-мотористом.
Погруженная в свои мысли, она чуть не наскочила на Антипьевну, соседку, которая убиралась и топила печи в конторе.
— Далеко направилась, соседушка? — запела Антипьевна, заступая Соне дорогу. — Что не видно сегодня или занедужилось?
— Простыла, видно, — Соня неохотно остановилась. — К вечеру вот отпустило немного.
— А ты баньку стопи, на ночь-то, — соседка, казалось, не замечала Сониной торопливости.
— Иван вот придет, стопим, — Соня рассеянно глядела по сторонам.
— Придет ли? — Антипьевна засомневалась, посматривая на Соню. — А что? Может и выпустят, всяко бывает.
— Кого выпустят, куда? — Соня похолодела, еще ничего не понимая. — Что случилось-то?
— Ай, ты не знаешь? — Антипьевна всплеснула руками. — Ну, дела!
Ухватив Соню за руку, она оттащила ее в сторону, оглянувшись, зашептала в самое ухо:
— Да взяли его, твоего-то… С час уж, поди, под запором сидит, у Крапивина. Он ведь что сотворил, окаянный? Добыл где-то дегтю, да Олечке вашей ворота и вымазал. А тут, как на грех, Никитич. Так он, твой то есть, говорят, зашиб старикашечку. Места живого, как есть, не оставил. Я тебе что скажу-то? Ты сейчас поди да хлебушка дома собери. Торбочку сделай да завтра утречком и передашь…
Она еще что-то говорила, обжигая Сонину щеку горячим дыханием, но у Сони уже не было сил ее слушать. Вырвав руку, она повернулась и медленно побрела в сторону, оглушенная и подавленная. Все услышанное никак не укладывалось у нее в голове.
Ольга только вчера была у них и ушла незадолго до того, как Ивану вернуться с рыбалки. Бывала она и раньше, и Лебедев никогда на нее не косился как другие, особенно в последнее время. И вдруг такое… Нет, все это глупость, ерунда. Подраться, поскандалить, выказать перед людьми свой норов — это Лебедев может, тут сомневаться не приходится. И если попался ему под горячую руку Никитич… То-то Иван смотрел на него волком на именинах. Безвредный вроде старикашка, услужливый, а Ивану не по нраву. Уж с Лебедевым не ошибешься, не покажется ему кто — сразу видно. Но с Ольгой-то он ладил. И потом, чтобы вот так, по-воровски, взять и опозорить девку, за которую и заступиться-то некому? Нет, уж что другое, а этого он не сделает, слишком себя уважает.
Она не заметила, как дошла до дома. Толкнула дверь, стоя на пороге, словно чужая, огляделась. В комнате было тепло, в наступивших сумерках смутно белела скатерть, пахло вымытым полом, обедом. В углу на гвозде висел старый Иванов полушубок, на полу, согнувшись в голенищах, темнели сапоги, в которых он обычно ходил на рыбалку. Все это было привычно и в то же время чем-то раздражало. Что-то мешало ей почувствовать себя дома, сбросить на пороге туфли, пройти в одних чулках по чистым половицам.
В висках опять зашумело, к горлу подкатил противный сухой комок. Она судорожно глотнула и вдруг отчетливо представила, что Ивана нет, не будет его и завтра, а она останется одна в этих стенах и будет бояться сесть за стол, покрытый новой скатертью. Ей до слез стало жалко себя и того, кто должен был у нее появиться, обидно за свое детское и глупое ожидание праздника, которым она хотела поделиться с мужем.
Брошенная Иваном авоська еще валялась у порога, она хотела ее выстирать, но впопыхах так и не успела. Соня нагнулась, переложила авоську в грязное, потерла виски, которые ломило все сильнее. От руки сразу запахло рыбой, речной водой и мокрой веревкой, она даже прикрыла глаза, так это было неприятно. Но пахло не только рыбой. Легонько несло чем-то сладковатым и в то же время острым, как тогда, когда она чистила рыбу, и потом никак не могла отмыть руки. Но теперь она знала, что это было. И авоська, и рыба, и сапоги в углу пахли дегтем.
Сдерживая тошноту, Соня выбежала во двор, хлопнув дверью. Голова у нее кружилась, ноги стали чужими, словно она поднималась в гору с тяжелой ношей. До сельсовета было рукой подать, и Крапивин, наверное, еще там. Она пойдет туда, потребует Лебедева и все ему выложит. Черт с ним, с Никитичем, она прощала Лебедеву и не такое. И даже на Ольгу ей начхать, хотя та, возможно, только для вида набивалась ей в подружки, а сама, небось, только и думала, как заморочить Ивану голову. Может, и не ему одному, то-то он бесится, места себе не находит. Пусть их, ей теперь все равно. Но этого своего дня, от которого она ждала так много, обманутого ожидания, радости, обернувшейся горем, этого она Лебедеву не простит. Пусть знает!