Расставшись со следователем, Крапивин направился в изыскательскую контору, но нормировщицы там не оказалось. Зато у магазина ему повстречался Матвеев, и Крапивин еще раз передал через него Никитичу, чтобы тот зашел к нему в сельсовет. Затем Иннокентий Фомич долго стучался к Авдотье, думая застать Ольгу дома, но на стук никто не появился. Тогда он повернул к причалу, чтобы поймать моториста, ходившего с Лебедевым на рыбалку. Однако неудачи преследовали его в этот день одна за другой, потому что еще с берега, не доходя до ведущей к причалу лестницы, он увидел, как катер, медленно двигаясь поперек течения, пошел на ту сторону реки, куда незадолго до того приземлился вертолет. На все это ушло достаточно времени, и он появился у себя почти одновременно с Лебедевым, которого, как обещал, прислал к нему Дронов.
Был Лебедев хмур, смотрел на инспектора исподлобья, сбычив крепкую обветренную шею, на вопросы отвечал односложно и с видимой неохотой. Каждое слово приходилось вытаскивать из него чуть не клещами, но Крапивин его не торопил, поглядывая на дверь в ожидании Никитича, который вот-вот должен был появиться. Время, однако, шло, а Никитича все не было.
— Что ж, посидели, пора и честь знать, — Лебедев сделал вид, что хочет подняться. — Дома, опять же, обед стынет.
— Успеешь, — Крапивин бросил взгляд на часы. — Сейчас вот еще один подойдет.
— А если не подойдет? — поинтересовался Лебедев. — Что мне тогда, ночевать здесь?
— Может, и не придет, — Крапивин хмуро оглядел сидевшего напротив буровика. — Ты вон какой бугай, а старику много ли надо? Соображал бы, с кем связываться.
— Интересный вы народ, милиция, — Лебедев прищурил желтые глаза, — все-то вы знаете, с кем можно, а с кем не стоит. Это мы, серые, от сохи, прем себе дуриком, как медведь в чащобе…
— Ты к чему? — Крапивин нахмурился.
— Если я и виноват в чем, надо мне все равно «вы» говорить, по закону.
— По закону? — переспросил Крапивин, сдерживая раздражение. — Начудил, наделал делов… Что ж, давай по закону.
Он вынул из стола чистый лист бумаги, огладил его широкой ладонью.
— Так, гражданин Лебедев… Не обвиняемый пока, не подсудимый — гражданин, — ясно? Признаете ли вы, что вчера, поздно вечером, учинили драку возле дома Добрыниной, в результате чего нанесли побои Васькову Егору Никитичу?
— А что? Признаю, — Лебедев смотрел в лицо инспектору открытым взглядом, согласно кивал головой. — И учинил, и нанес. Что было, то было.
— И еще. От гражданки Добрыниной поступило заявление, что в это же время из хулиганских побуждений ей вымазали ворота дегтем. Что можете сказать по существу заявления?
Лебедев на минуту задумался. Наморщив лоб, он что-то соображал, потом медленно покачал головой.
— Ничего не могу…
— Что ж, — Крапивин, закончив писать, протянул Лебедеву протокол допроса. — Теперь подпишите.
— Еще чего! — Лебедев пренебрежительно дернул плечом. — Что я — дурак, на себя клепать?
— Так я с твоих слов писал. Видишь? Это — признаю, а это — нет. Записано верно, ничего лишнего. И подпись.
В дверь деликатно постучали. Потом она приоткрылась, в образовавшуюся щель осторожно протиснулся Никитич.
— Можно, нет? — он покосился на Лебедева, кашлянул, пряча от Крапивина заплывший фиолетовым синяком глаз. — Вызывали, сказывают?
— Проходите, — на дворе начинало темнеть, и Крапивин включил свет. — Это вы писали?
Устроившись на краю табурета, Никитич вытащил очки, перевязанные веревочкой. Далеко отведя руку, внимательно оглядел протянутую инспектором бумагу.
— Моя рука. Или что не так?
— Тогда расскажите, что произошло у вас с Лебедевым. Где вы его встретили?
— Ваню-то? — Никитич хотел было рассмеяться, но сухо закашлялся, держась за впалую грудь. — Он ведь и сам туточки. Может, его спросите?
— А я уж рассказал, — заметил Лебедев, — теперь ты давай. Скорей только, спешу я.
Он сидел в свободной позе, сложив на коленях тяжелые руки, слегка наклонив к плечу коротко остриженную голову. Он не чувствовал себя виноватым, хотя на Никитича было жалко смотреть, и Крапивин едва сдержался, чтобы не осадить наглеца. Удержало его лишь то, что потерпевший сам чувствовал себя явно не в своей тарелке.
Кашель, наконец, отпустил Никитича, он вытер грязноватым платком взмокший лоб, виновато усмехнулся.
— Что тут рассказывать? Сам в толк не возьму, с чего у нас вышло. Может, выпивши был, поэтому? Иду это я тихонько, качает меня словно лодочку… Навстречу тоже бредет кто-то, а кто — не разглядеть, темнота. Может, наткнулся он на меня, Ваня-то? А может, я сам его двинул, теперь и не вспомнишь. Ну, он и врезал мне сгоряча. Дескать, не лезь, старый, не путайся под ногами. А много ли мне надо?