— А кто у Добрыниной ворота вымазал, вам известно? — перебил его Крапивин. — Вы ведь с ним там встретились?
Никитич замялся, потом с сожалением покачал головой.
— Вот, чего не знаю… Темнота ведь была, что увидишь? А на Ваню я не в претензии. Чего не бывает по пьяному делу? Ну, сказали мне — напиши, я и написал. Что было, то было, чего уж…
Лебедев хрипло рассмеялся.
— Я ему вмазал от души, а он не в обиде. Божий человек, одно слово… А кто ворота выгвоздал, вы уж сами разбирайтесь…
Подперев голову рукой, Крапивин внимательно разглядывал обоих.
В комнате стало тихо. Потом Никитич чуть подался вперед, робко кашлянул, но в эту минуту дверь без стука распахнулась, и на пороге появилась Соня Лебедева. Лицо у нее было в красных пятнах, волосы выбились из-под наспех наброшенного платка. Она тяжело дышала, и, казалось, никого не замечала, кроме мужа.
— Ты что натворил, ирод? — начала она хриплым шепотом. — И сколько мне терпеть издевательства твои? Жду его, жду, все приготовила…
— Погоди, не шуми, — досадливо морщась, Крапивин вышел из-за стола, взял ее за плечо. — Потом разберетесь, дома.
— Дома? — Соня подняла на Крапивина зареванные глаза. — Нет у него больше дома. Пусть по другим шастает, позорник.
— Ты что, спятила? — нахмурившись, Лебедев подошел к жене. — Уходи отсюда. Людей бы постыдилась.
— Мне-то чего стыдиться? — Соня вызывающе вскинула голову, но тут же неожиданно заплакала в голос. — Это ты, бессовестный, меня позоришь. За другими бегаешь, ворота им мажешь. А я, может, в положении…
— Дуришь, девка, — вмешался Крапивин. — С воротами, с чего взяла?
— С чего? — плечи у Сони вздрагивали, голос то и дело прерывался. — Он, как козел, весь дегтем пропах, дышать нечем. И сапоги, и сумка.
— Да я о ведро споткнулся! — со злостью закричал Лебедев. — Упал, рыба тут же… Ладно, я за свое отвечу. Но и ты мне встретишься, старый, пожалеешь.
— Нехорошо, Ваня. Ой, нехорошо как… — Никитич укоризненно покачал головой. — Угрожаешь, злобишься. Мне не себя жалко — днем раньше, днем позже… Я, почитай, свое прожил, а у тебя вся жизнь впереди. Соня-то что говорит? Услыхал господь молитвы ваши, наследника посылает. Смири гордыню-то, облегчи душу.
Он вытер лицо скомканным в кулаке платком, поднявшись, низко поклонился Соне.
— Ты уж прости, голубонька. Не хотел рассказывать, да, видать, приходится. Ведь ворота Авдотьины он устряпал, как перед господом. — Никитич перекрестился дрожащей рукой, разогнул спину. — Надо будет, Матвеева позовите. Он тоже там был, не откажется.
В комнате наступила гнетущая тишина. Потом хлопнула дверь за выскочившей на улицу Соней, с потолка посыпалась известка. На Лебедева было жалко смотреть. От его спокойствия не осталось и следа…
На улице совсем уже стемнело, повсюду в селе засветились окна, а Лебедев все кружил у сельсовета, не решаясь идти домой. Уже не споря, он подписал составленный Крапивиным протокол. Ему было все равно. А инспектор после Сониной выходки как-то сразу поскучнел и, казалось, утратил к нему всякий интерес.
Поначалу Иван просто поджидал Никитича, чтобы потолковать по душам, но старик все не шел, то ли боялся, то ли его не пускал Крапивин. Постепенно Лебедев остывал, ему уже не хотелось думать о Никитиче, о суде, куда его наверняка потянут, но мысли не уходили.
И почему человек умнеет не сразу, как вырос и стал на собственные ноги? Почему он всегда все знает о других, подмечает в другом все плохое, а в отношении себя слеп, как кутенок? И дался ему Никитич, сам-то он далеко ли ушел от этого старика, живущего по чужой указке? Эх, Соня, Соня… Если и она от него отступилась, чего ждать от того же Крапивина?
Соня дома ревет, небось, уткнувшись лицом в подушку или лежит, подложив под голову руку и уставя глаза в потолок. Он еще не успел свыкнуться с ее новостью, но уже чувствовал ответственность за того, кто должен был у нее появиться.
А теперь… Увезут его в город, будут судить. А Соне здесь жить. Ходить по селу до своего срока, пряча глаза от соседок, самой исполнять всю тяжелую работу, колоть дрова, таскать воду на постирушки. И ребятенок может без него появиться. И все из-за этого сморчка. Еще Володька в свидетелях, друг ситный. Да, обложили его крепко… Никитич-то сам на это не пойдет, умишко не тот, и кишка тонковата. Разве Дронов подсказал, за старое счеты сводит?