— Жизнь, Ваня, невеселая, — сказал он наконец как-то грустно. — Дело, смотрю, разваливается в чужих руках. А пуще всего Ивана Васильича жалко.
Я кивнул. Слушал его скорее из вежливости, да и водку он ставил…
— Переживает Прищепкин-то, — продолжал Дронов. — Письмо тут прислал, тебе поклон шлет. За нас болеет… Зверев его при себе держит, не пускает. Новый-то, видать, и ему кость в горле. А тебе он как, Ганин?
Я вспомнил свои перевозки, четвертной из кармана и признался Дронову, что Ганин и мне не по нраву.
— Погоди, то ли будет. Он тут давеча такое выдал, закачаешься. Расценки хочет пересматривать…
Я возмутился:
— Что он, сдурел? Да я ему!
— Не шуми, — Дронов стал успокаивать меня. — Обойдется… Тут Вовка Матвеев приходил, кореш твой. Ганин его с катера снял за пьянку… Грозится. Вечер будет, говорит, на восьмое… Соберутся все, тогда движок выключу, — и в темную. Разбирайся потом — кто, зачем. Сам уберется, поймет. Тогда и Прищепкину назад можно. Зверев без него как без рук…
Я не сразу сообразил, о чем он, а когда понял…
— Ну и сволочь ты, — только и нашелся я, что сказать, — думаешь — и я такой?
Дронов что-то еще говорил, пытался доказать, что я не так его понял, да я уже не слушал. Я никому не сказал об этом разговоре и гнал даже от самого себя мысль, что Дронов неспроста хотел меня в помощники Володьке. Кого же еще? Пьяница, скандалист, забулдыга. Рыбак рыбака… Но вскоре успокоился. Под вечер восьмого я не усидел дома и пошел в клуб. Там уже все собрались. Были там и Володька, и Никитич, и Хлынов, который накануне сцепился с Ганиным в конторе. Ганин не пришел, хотя Никитич ходил за ним два раза, приглашал от общества.
Он и вообще-то странный, этот Ганин. Ни с кем не сходился, не бил себя в грудь, как Прищепкин, не хлопал никого по плечу. Но линию свою гнул твердо и после восьмого действительно «обрадовал» нас новыми расценками. В этих расценках все было привязано к метру. Кончилась липа, намазочки, кончилась вроде спокойная жизнь. Партия ходила ходуном, с каждым днем росло число недовольных, но, когда прошел месяц и начали подбивать бабки, я даже крякнул. Сделал я столько же, как всегда, а получил на полсотни больше. У Филатова, правда, вышли слезы, так ведь и проходка у него от моей вполовину.
Тут-то я и задумался. Выходило, что Прищепкин, душа-человек, попросту лазил мне в карман, чтоб кормить холуев и дармоедов, которых развел вокруг себя. И моим же рублем, заработанным в поте лица, прикрывал все огрехи в хозяйстве: нехватку троса, солярки, труб, лень и нераспорядительность мастеров. Поняли это и другие. На второй месяц проходка резко подскочила, а вместе с ней и заработки.
В партии наступило затишье, и мало кто обращал внимание на Хлынова. А тот ходил, выхваляясь своим ножом, обещал за всех свести счеты с начальником. Меня не раз подмывало посоветовать ему прикрыть рот, но Ганин вроде в защите не нуждался и еще неизвестно, как он посмотрел бы на непрошеную опеку. О разговоре же с Дроновым я старался не вспоминать, тем более что он ходил за Ганиным по пятам и преданно смотрел ему в глаза, как, бывало, раньше — Прищепкину.
Похоже, Хлынов сделал все на собственный страх и риск, разве что с Володькиной и Никитича подначки, ведь им Ганин стал поперек горла. Непонятно было одно — зачем впутали в это Ольгу. Никитич провожал ее масляным взглядом и подмигивал вслед, бабы судачили напропалую, придумывая, чего не было, и приплетая зачем-то Ганина и Хлынова. Получалось, что Ганина порезали, если не по пьянке, то из-за бабы, и разбираться в этом не стоит, потому что в таком случае и так все ясно.
Теперь еще ворота… Когда споткнулся у Авдотьина дома о проклятое ведро, мне как раз подвернулся под руку Никитич, и я здорово врезал ему. Ведь после того вечера в клубе я на него не мог смотреть равнодушно. Но кто мазал ворота дегтем, я не видел: темень была — глаз выколи. Как доказать вам, что не я? И зачем Никитич возводит на меня напраслину, я не понимаю.
Слушая лебедевский рассказ, следователь сидел молча. Потом поднялся, тронул Лебедева за рукав:
— Найти бы это ведро, посмотреть, на всякий случай…
— Сделаем! — Иван встал и уже на ходу бросил через плечо: — Оно, небось, под обрывом, я его туда кинул.
Отпустив Лебедева, Крапивин сунул подписанный им протокол в стол. В висках у него покалывало, настроение было не из лучших, хотя кое-что в истории с воротами начало для него проясняться. Поэтому он и не стал задерживать Лебедева, хотя следователь, желавший посмотреть на него, вот-вот должен подойти.
За спиной у инспектора тихо скрипнула дверь. Он покосился на вошедшего Васькова.