— С тобой бы уйти, Иннокентий, — поймав его взгляд, Никитич поежился. — Каин-то этот, небось, за углом стоит, дожидается.
— Сиди, — согласился Крапивин. — А чего ему ждать?
— Как чего? — Никитич растерянно заморгал. — Ведь он меня пришибет разом, мокрого места не оставит. Тебе же неприятность.
— А что? — Крапивин задумался, глядя на притихшего Васькова. — Угрожал он тебе, это точно. Неровен час, встретит в укромном месте…
— Я и говорю, — оживился Никитич. — Он, гляди, как злобствует. А я теперь заявитель, помощник твой. Выходит, должон ты меня сохранять. Чтоб, значит, в неприкосновенности.
— Может, задержать тебя? — продолжал размышлять инспектор. — Посидишь до суда, успокоишься.
— Меня-то зачем? — Никитич неуверенно усмехнулся. — У тебя и закона такого нет. Сажать, так Лебедева, все равно ему туда собираться. Раньше ли, позже… Я-то в надежде был, что ты его сегодня пристроишь в холодном месте.
— С Лебедевым разберемся, — пообещал Крапивин, — сейчас о тебе разговор. Нет, говоришь, закона? А за хулиганство что полагается?
— Шутите, начальник, — Никитич начал проявлять признаки беспокойства. — Что же выходит, кто пострадал, того в каталажку? Грех на вас будет, над стариком смеяться.
— Какой тут смех? — инспектор пожал плечами. — Слезы… Сам посуди, с воротами этими что выходит? Чистое хулиганство, любой суд постановит. А Авдотья мать фронтовика, который за Родину смерть принял. Тут снисхождения не будет, сам понимаешь. А кто это сделал? Ты…
— Господи, твоя воля, святые угодники, — Никитич в растерянности встал с табурета, губы у него задрожали. — Видно, пришло мое время, час искупительный. Дай же мне силы стерпеть поношение, благослови на муку во имя твое…
Отвернувшись к окну, Крапивин терпеливо ждал, давая Васькову выговориться. И лишь когда тот остановился, чтобы перевести дыхание, спросил, словно продолжая начатый разговор:
— Одного не пойму, чем тебе Ольга поперек встала? Ты уже в возрасте, а она женщина молодая. Можно сказать, в дочери тебе годится.
— Блаженны, когда будут поносить вас и гнать, — с достоинством ответил Никитич. — Сам видишь, — не в ту колею заехал. Мне теперь о душе помышлять, не о бренном. Все тлен и прах… А только я на тебя не в обиде. Помстилось тебе, аль навел кто по злобе. Бывает.
— Бывает, Егор Никитич, — согласился инспектор, подходя к Васькову, — только тут уж винить тебе некого. Потому как ты сам меня надоумил. Зачем ты на Лебедева показал? Еще бога поминал, крестился. И как раз после Сониного прихода… Или момент почувствовал? А Иван в тот вечер за рыбой ходил, браконьерничал. Хоть и хват малый, а в одну руку и рыбку, и деготь ему не ухватить. И потом — чего вы с Матвеевым у Авдотьи крутились? Время на второй час потянуло, она сказывала. Как, говорит, Ольге взойти, я на часы поглядела. Вот, узнать еще, когда катер назад пришел…
— А в час, наверно, минут за пять-десять, — вошедший в комнату следователь подошел к столу. — Псалтырь не захватили, Егор Никитич? Дронова я просил… Обронили вы книжечку, когда на катер за соляркой ходили.
Никитич неуверенно перевел взгляд на следователя. Сесть он уже не решался.
— Может, сходить? — он сделал шаг к двери. — Я сейчас.
— Не стоит, — следователь присел на табурет, на котором недавно сидел Лебедев, — потом как-нибудь. Да вы садитесь, поговорить надо. Вот, я недавно у себя, стены красил. Так меня мастер один научил кисть шпагатом обвязывать. А то волос длинный, сваливается, полосы остаются. Понимаете? Как у Авдотьи Петровны на воротах. Или у механика в каптерке. Что же не пожалели кисточку, или ей срок вышел?
В дверь негромко стукнули. На пороге появился запыхавшийся Лебедев, держа за дужку выкрашенное красной краской ведро, все в потеках дегтя. Он поставил ведро у порога и шагнул назад, прикрыв за собой дверь. Нагнувшись, следователь внимательно осмотрел ведро, на котором, кое-где скрытая потеками дегтя, виднелась надпись: «Вихрь».
— И ведерочко нашлось, — сказал он, выпрямляясь. — И деготь в нем, как полагается, и бочок погнут. Ногой, что ли, кто стукнул? Вы в нем, Егор Никитич, солярку брали?
Сидевший на краешке табурета Никитич сделал неловкое движение и мягко упал на колени. Крапивин попробовал его приподнять, но, весь обмякший, Васьков оказался тяжелым.
— Хватит тебе представляться, — придерживая его за плечо, Крапивин налил в стакан воды из графина, — вставай, не маленький.
Стуча вставными зубами, Васьков с усилием сделал несколько глотков. Сдерживая жалость, инспектор смотрел, как дергается у него кадык, обтянутый бледной морщинистой кожей.