— Не представляюсь я, — выговорил он наконец, — вот, перед истинным… Плохо мне, граждане, и нутро болит, и душе неудобно. Только не своей волей я на грех пошел, вот крест святой.
Он сделал было попытку перекреститься, но, вспомнив что-то, махнул рукой.
— Дронов тут всему голова, по его наущению принял на душу… Так и пишите. Все расскажу, как на исповеди, ничего не скрою. Это он, змей, надумал, чтобы Олю отсюда выжить и на Ганина тень навести, неповинно ранетого. Будто она с Хлыновым была, а потом к Ганину перекинулась. И Хлынова он подговаривал покушение сделать. Прищепкин, говорит, по гроб жизни обязан будет, коль мы Ганина быстро отсель наладим…
Крапивин с Курицыным переглянулись. Потом следователь повернулся к Васькову.
— А теперь расскажите про бензовоз. Вы ведь его в рейс провожали. Зачем он пошел, по какому делу?
— Все расскажу, как на духу, — засматривая следователю в глаза, заторопился Никитич, облизывая пересохшие губы. — Я ведь тут много знаю. Может, какое послабление выйдет? Неохота в колонии жизнь кончить…
Из сбивчивого и бессвязного рассказа Васькова можно было нарисовать следующую картину.
…В тот день Прищепкин проснулся поздно, с тяжелой гудящей головой и противной сухостью во рту. Часто и тревожно колотилось сердце, глаза набрякли и не хотели раскрываться. Он с усилием спустил ноги с кровати, нетвердо ступая, вышел на кухню. Там весело пылала плита. Лида грела в ведре воду для посуды, накопившейся за праздник. Поглядев на Прищепкина, она с сердцем отвернулась, но тут же не выдержала.
— Может, кваску попьешь? Ольга принесла, кисленький.
Прищепкин с отвращением сделал несколько глотков, квас был белесый, теплый и отдавал дрожжами. Не глядя на жену, отворил дверцу буфета. Озадаченно посмотрел в угол, заставленный пустыми бутылками.
— Не ищи, нет ничего. — Лида с трудом сняла с плиты полное ведро. — Забыл, что ли? Вчера последнюю допил, и ту Дронов принес.
— Дела… — Прищепкин поскреб затылок, набросив на плечи полушубок, вышел на крыльцо. Прищурясь, оглядел заснеженную улицу, еще пустынную, несмотря на позднее время. Долго ожидать ему не пришлось. Из-за угла появился Васьков, с красными воспаленными глазами, в распахнутой на груди телогрейке. Оживившись, Прищепкин нащупал в кармане пятерку.
— Слышь, Никитич, сгоняй в магазин. Поправиться надо…
— Да был я, Иван Васильич, — Никитич скорбно развел руками. — Пусто у Надьки, ни белой, ни красного. Не рассчитали, выходит, обмишурились.
— Рассчитаешь тут с вами… — Прищепкин с досадой отвернулся. — Тогда вот что, тащи сюда Семеныча. Может, у него завалялось?
Но Дронов уже сам спешил навстречу, подрагивая длинными своими ногами, и по его вытянутой шее и ищущему тоскливому взгляду Прищепкин сразу понял, что рассчитывать сегодня на Дронова тоже не приходится.
— Ну, что делать будем? — спросил он с раздражением, когда Дронов подошел поближе. — Нешто по домам пойти?
— Придется, однако, — согласился Дронов. — К радисту можно, его хозяйка запас любит…
Он с опаской покосился на Лиду, которая тоже вышла на крыльцо, понизив голос, предложил:
— А может, к нефтяникам сбегать? Пока суд да дело, пошлем машинешку… Вдруг выгорит?
— Кого ты пошлешь? — засомневался Прищепкин, оглядываясь на жену.
— Скворцова можно, на бензовозе, — подал голос оживившийся Никитич. — Я от Надюшки шел, его стренул. Как стеклышко, мальчик.
— Нельзя мне, Иван Васильич, — доставленный Дроновым шофер, молодой парень с вылезающими из-под шапки давно не стриженными волосами, виновато затоптался перед Прищепкиным. — Бензин не весь слитый, проводку замыкает. И глушитель сгорел, будь он неладен, искра так и сыпет…
— Да будет тебе! — Прищепкин хлопнул Скворцова по широкой спине. — Душа горит, а он лазаря тянет. В кои-то веки попросили. Быстро обернешься, делов-то…
Спустя некоторое время бензовоз пронесся по улице, отчаянно стреляя глушителем.
Снова, как и неделю назад, Курицын сидел, сгорбившись, на неудобном вертолетном сиденье и, прикрыв глаза, пытался вздремнуть под мерный рокот винта, со свистом рассекающего воздух. Под ним, насколько охватывал взгляд, однообразно расстилался серо-зеленый ковер тайги, кое-где прорезанный узкими полосами просек и извилистых таежных ручьев, набирающих силу под весенним солнцем.
Накануне следователь просидел допоздна в крапивинском кабинете, просматривая накопленные за неделю материалы, потом чуть не до утра они проговорили с утратившим обычную молчаливость инспектором.