— Остатки? — Сомов, видимо, задумался и отозвался не сразу. — Ну да, конечно…
Курицын был немногословен и осторожен в суждениях, но, придя к какому-то мнению, отстаивал его до конца. В районе его хорошо знали, знали и в области, где он пользовался прочным уважением.
За полтора десятка лет с того дня, когда Сомов, тогда еще юный и полный честолюбивых планов стажер, начал приобретать под руководством Курицына практические навыки, в прокуратуре сменился не один состав. Кто-то ушел на повышение, от кого-то пришлось освобождаться, кого-то проводили на заслуженный отдых. И только Петр Степанович все так же регулярно появлялся минут за десять до начала работы в своем кабинете.
У Курицына, при всем его богатом опыте и умении сразу же отсечь все лишнее, ненужное при проведении следствия, было одно немаловажное свойство, сначала вызывавшее у прокурора недоумение. Первые допросы Курицына напоминали скорее обычный разговор двух собеседников, и прокурор не сразу понял, что в этих неторопливых и, казалось бы, достаточно далеких от основной цели следствия беседах следователь получал для себя законченное представление о личности и характере сидевшего по ту сторону стола человека, круге его интересов и возможных поступках, даже если человек этот и старался умалчивать о том, что представляло для следствия главный интерес.
По этой причине были у Курицына вечные нелады со сроками расследования, но прокурор по возможности шел ему навстречу, поскольку на его памяти ни одно проведенное Курицыным дело не было возвращено на дополнительное расследование по причинам неполноты доказательств.
— Вот этот Трошкин, из леспромхоза, — начал Курицын. — Кто бы мог подумать? Приписки, сбыт неоприходованных излишков, хищение. Откуда это у него?
— Тут-то мне ясно, — отозвался прокурор, — дела он не знал, хозяйство развалил. Чтобы удержаться, пошел на приписки. За дутое выполнение получал премии, которыми подкармливал подхалимов. Потом аппетиты стали расти, лес пошел на сторону… И все-таки главная вина Трошкина не в хищении, а в том, что он разложил коллектив липовыми нарядами, подачками, незаслуженной прогрессивкой. Стал, если хочешь, источником заразы для окружающих.
— Да, — Курицын развел руками. — И все это вроде от того, что посадили его не в свои сани. А окажись на его месте честный человек? Вот и Зверев, что сейчас звонил, он что — семи пядей во лбу? Данные у него, прямо скажем, тоже не очень. И ничего, тянет свой воз…
— Кстати, о Звереве, — прокурор внимательно посмотрел на следователя. — У него там некто Хлынов поранил начальника партии Ганина. По представленным материалам я дал санкцию на арест Хлынова.
— Поэтому Зверев и звонил?
— Да, — Сомов несколько помедлил. — Поручаю тебе, Степаныч, принять дело к производству. Похоже, что это покушение на убийство.
— Приму, конечно, — ответил Курицын. — Только сдается мне, не все говоришь, что-то у тебя еще на уме.
— Да, есть кое-что. — Прокурор вышел из-за стола и сделал несколько шагов по Кабинету. — Понимаешь, по последним сводкам из всех задержанных в районе за нарушение порядка большинство — зверевские. А это сам по себе симптом достаточно тревожный…
Когда дежурная сестра вошла в палату, держа градусники, Ганин уже не спал. Он попробовал глубоко вздохнуть и не смог. Под левой лопаткой засела острая боль, она поднималась к голове, резала веки. Перед глазами появлялись и пропадали красные и зеленые круги. Иногда он куда-то проваливался и перед ним возникали лица, неопределенные и расплывчатые. Он пытался всматриваться в них, что-то мучительно припоминая, но лица быстро исчезали, и он вновь оставался наедине со своей болью и своими мыслями.
Одно лицо вставало перед ним чаще других, хотя он был уверен, что раньше вряд ли когда-нибудь его видел. Пожилой грузный мужчина в наброшенном на плечи халате усаживался рядом с койкой на табурете, наклонялся к Ганину, осторожно и мягко задавал вопросы. Позже Ганин узнал, что это был следователь. Звали его Петром Степановичем. Интересовало его то же, о чем мучительно думал сам Ганин в те редкие еще просветы, когда голова его становилась ясной.
Он до малейшей подробности представлял, хотя и не мог еще достаточно связно рассказать все, что случилось тогда с ним в лесу. Но этого человека больше интересовало не то, что у них происходило, а почему все это могло получиться. Ганин и сам все время думал над этим проклятым вопросом, на который не мог найти сколько-нибудь убедительного ответа.
Легким движением сестра сдвинула с его груди одеяло, и он, поежившись, ощутил под мышкой холодный градусник. Он послушно выполнял все процедуры, глотал таблетки, пил какие-то микстуры. Он всегда четко исполнял все, что требовал установленный порядок, исполнил и теперь и вовсе не потому, что от соблюдения процедур зависело его выздоровление. Он уже знал, что выживет, что Хлынов, по прозвищу Борода, немного не рассчитал, поторопился, что ли, или просто промахнулся. «Счастливо отделался, — сказал хирург, больно надавливая пальцем на рану, — чуть-чуть бы левее…» Сейчас это не имело уже для него особого значения. Ну, левее, не в плевру или в область восьмого ребра, а туда, куда Борода и метил и куда бы попал наверняка, если бы не торопился и если бы сам он не обернулся как раз в тот самый момент, ибо все время чувствовал Хлынова у себя за спиной. Это было не больно, вроде удара по плечу, просто толчок в спину, от которого он даже не пошатнулся. После толчка он резко повернулся и увидел нож, а струйка крови уже бежала по его спине. Собрав все свои силы, он столкнул Хлынова в овраг, вдоль кромки которого они шли, потом повернулся и побежал, ни о чем не думая, потому что бежать надо было далеко, а силы заметно убывали, и воздух дрожал у него перед глазами, он был густой и холодный, его не хватало для дыхания, а надо было еще оглядываться назад, не гонится ли за ним Борода.