— У Хлынова? — Крапивин, накрывавший на стол, на минуту остановился. — Вот, не скажу… Он ведь алименты платит, чуть не ползарплаты.
— А ты узнай, — попросил Курицын, — и с кем он хороводился, тоже. Ну, дружки там, приятели.
— Узнаю. — Крапивин поставил на стол чайник, хлеб, сахар и две кружки. — У нас тут какие секреты? А дружки — известные. Семейные-то все по домам живут, у хозяев. А холостых поначалу в общежитие поселили, в бывшем интернате. А там то дров забудут подвезти, то уборщица не придет, холодно, грязь. Ребята и расползлись кто куда. А эти трое — Хлынов, Никитич-плотник да Володька Матвеев, моторист бывший, — вообще отделились, как на хутор. Тут у реки дом заброшенный есть, там они и осели. Да, предупредить тебя хотел, что сегодня мне, возможно, часов до трех не спать. У нас теперь как праздник какой, так жди драки. А сегодня тут один именины жены празднует.
— Прищепкин-то куда смотрит? Вернусь, надо будет со Зверевым поговорить, — отозвался Курицын.
— Прищепкин тут вроде батьки. Все у него — Петя, Коля, мальчики, вы мне сделайте… А там — хоть трава не расти. Зверев? Приезжал он как-то, беседовал я с ним. А что, говорит, делать? Людей нет, а работать надо, вот и собираем урожай, где попало.
Лебедев гулял. Он гулял широко и сумрачно, не думая о веселье, словно совершал какой-то обряд, ведомый ему одному, тягостный, но привычный. Темнолицым идолом, широко расставив ноги, восседал он за столом.
Лоб Лебедева лоснился, круглые желтые глаза блестели, он глядел прямо перед собой, маленькой жилистой рукой придерживая наполненный стакан, и только несколько испытанных друзей, знавших его не первый год, видели, что сейчас лучше всего его просто не замечать и, упаси бог, не затронуть чем-нибудь, чтобы не нарваться на скандал, тяжелый и бессмысленный.
Сонечка Лебедева неслышно двигалась по комнате, встречая и рассаживая гостей, переставляла тарелки, подкладывая закуску, и с улыбкой, не сходящей с ее милого, чуть тронутого веснушками лица, обрамленного гладко зачесанными прядями светлых волос, принимала поздравления.
Гостей было много. Они теснились на скамейках, принесенных из конторы, сидели по трое на двух сдвинутых стульях, стояли по углам, а некоторые устроились даже на корточках у порога. Комната у Лебедевых была небольшая, зато душа широкая, все это знали, и поэтому теснота никого не смущала.
Сонечка тоже была навеселе. Всю неделю она готовилась к этому дню, перешивала давнишнее свое платье, ставшее ей узковатым, чистила, мыла полы, бегала по соседям, доставала посуду.
Сегодня на улице, когда она бежала из магазина, ее остановил Иван Васильевич, поздравил, велел кланяться тезке и обещал прийти. Соня была горда этим. Разве Прищепкин ко всякому пойдет? Нет, он себе цену знает. Небось, с Никитичем пить не станет, хоть тот разбейся. А Лебедев человек уважаемый и мастер хороший.
В комнате становилось шумно.
— Вот ты мне скажи, — захмелевший слегка Никитич придвинулся к Дронову, — почему так получается в жизни? Есть у меня на родине дом, жена, детки, как полагается. Огородик есть какой-никакой, корова. И года ведь уже не маленькие, на шестой десяток перевалило. Сидеть бы мне дома, в земле копаться… И совхоз у нас там, в деревне, — продолжал он задумчиво, подперев небритый костлявый подбородок сухим морщинистым кулачком. — Стало быть, те же деньги, не отходя от кассы. А ведь езжу все, на месте не усижу. Который год на изысканиях. А почему, ежели разобраться?
— Почему? — повторил Дронов, и усмешка тронула его прокуренные усы. — А это самое, значит, романтика…
— Во! — подхватил обрадованно Никитич и хлопнул Дронова по колену. — В самую точку! Романтика, она, брат…
— Будет врать-то. — Густой бас Лебедева заглушил разноголосый шум, и в комнате на минуту стало тихо. — Романтика, романтика, заладила сорока Якова. Нужна она тебе. Небось, родичам своим глаза намозолил, вот тебя и поперли поганой метелкой.
— Зачем же так, Ваня? — глаза у Никитича забегали, на них набежала мутноватая старческая слеза. Он повернулся к Соне, словно ища у нее защиты. — Я ведь так, к разговору, извиняйте, если что…
— К разговору… — Лебедев нехорошо усмехнулся. — Кому они нужны, твои разговоры? Сиди и молчи себе. И я тебе не Ваня вовсе, а Иван Палыч, понял?
Соня достаточно знала Ивана и понимала, что вмешиваться сейчас ей не стоит. И никому другому тоже. Лучше уж промолчать, может, и обойдется.
— Что за шум, а драки нету? — сипловатый прищепкинский баритон, раздавшийся с порога, заставил ее заулыбаться. Она облегченно вздохнула и заторопилась навстречу.