— С именинницей тебя. — Прищепкин потряс Лебедеву руку, оглядевшись, присел рядом, сдвинув в сторону тарелки. — Вроде я запоздал? Ну, Соня, извини. Все дела, дела, будь они неладны.
— Ничего, — зарумянившаяся Соня торопливо ставила перед ним закуску. — Угощайтесь, Иван Васильевич, чем богаты…
— Да ты не суетись, — Прищепкин слегка притянул ее к себе. — Сколько тебе стукнуло?
— Много, — Соня осторожно отвела его руку в сторону, — старая уж стала. Иван говорит — брошу.
— Я ему брошу, — Прищепкин в шутку сдвинул белесые брови. — Да это он так, цену себе набивает. Куда он от тебя денется?
И повернувшись к Лебедеву: — Ну что, тезка, как жизнь? Радует?
— Ничего. Живем, не тужим, помрем — не убыток.
— Что так? — Прищепкин придвинул к себе тарелку с пельменями, которую Соня только что поставила на стол, поискал глазами перец. — Дом у тебя полная чаша, хозяйка — чудо. — Он подмигнул Соне. — Да я бы за такие пельмешки не знаю что отдал. И собой краля, хоть куда. Ты, тезка, того, присматривай за своей хозяйкой. Неровен час — отобью.
Лебедев медленно темнел лицом.
— Выпьем, что ли? — внимательно наблюдавший за ним Дронов торопливо потянулся за бутылкой. — Давайте теперь за хозяина. Я так понимаю, он у нас сегодня тоже именинник вроде. Муж да жена…
— Точно! — обрадованно подхватил загрустивший было Никитич, — это радость посидеть промеж хороших людей, вроде вот Палыча с Сонечкой. Душа и отмякнет.
— А есть она у тебя, душа-то? — склонив голову к плечу, Лебедев, прищурясь, оглядел плотника.
— Ну, чего ты к нему привязался? — зайдя сзади, Соня положила мужу на затылок мягкую руку. — Пришел человек в гости, ведет себя тихо, никому не мешает. А если и сказал что не так, ведь не со зла, правда?
— Это у кого зло, у Никитича? — Прищепкин доел пельмени, прислушался к разговору. — Да он у нас мухи не обидит! Святой, одно слово! — Он шумно рассмеялся. — А что, может, в старину святые из таких вот и получались, кто знает?
— Может, и получались, — равнодушно согласился Лебедев. — Иуда, вот, тоже с господом за одним столом сидел, говорят. Может, еще из одной тарелки ели. Потом его же и заложил. Ну, тот за деньги, по нужде, стало быть. А этот и задарма кого хошь продаст. Что уставился?
Никитич растерянно посмотрел на Лебедева, потом с трудом поднялся, пригнув сивую, давно не стриженную голову. Шаркая ногами в стоптанных порыжелых сапогах, тихонько поплелся к двери. В комнате стало тихо.
Прищепкин, щурясь, проводил Никитича взглядом, задумчиво побарабанил пальцами по столу. Потом повернулся к Лебедеву.
— Слышь, тезка, у тебя же музыка была. Поставил бы что-нибудь душевное, а?
— Я сейчас, — Соня метнулась в угол, где стоял магнитофон, накрытый цветастой накидкой. Среди гостей наметилось некоторое оживление. Прищепкин придвинулся поближе вместе с табуреткой, Дронов начал приглаживать усы, Ольга, нормировщица, торопливо одернула на коленях смявшееся платье.
Соня поставила магнитофон на подоконник, повернула выключатель. Зашипела, сухо потрескивая, лента. Коля Савельев, лебедевский напарник, тряхнув волосами, разлетелся было к Соне, но Прищепкин в это время стал не спеша подниматься, расправляя крутые плечи, и Коля остановился на полдороге.
— Ой, что вы, Иван Васильевич, не умею я, — начала было отговариваться разрумянившаяся Соня, но Прищепкин не стал ее слушать.
Наклонив к плечу лобастую голову, он вслушивался в мелодию, уловил, наконец, начало такта и положил Соне на талию тяжелую руку. Но, видимо, он тоже промедлил немного, потому что Лебедев тем временем успел вдвинуться между ним и женой, легонько отжал его железным плечом, и Прищепкин так и остался стоять в несколько напряженной и неловкой позе, чувствуя спиной недоуменные и ожидающие взгляды. Он еще постоял немного, потом развел руками, словно извиняясь, и, слегка усмехнувшись, неторопливо вернулся на место.
— Дурит Ванька, — неодобрительно проговорил Дронов, наклонившись к его уху, — однако, забылся парень. С ровней, что ли, шутки шутит?
— Ничего, — с лица Прищепкина не сходила добродушная отеческая усмешка. — Подурит, перестанет.
Ольга возвращалась домой от Лебедевых ночью, когда все на селе, казалось, уже угомонились. Они вскипятили с Соней воду в ведре, перемыли всю посуду, потом она уже одна наскоро подтерла затоптанные сапогами гостей полы, поскольку Соня за день так устала, что к вечеру совсем выбилась из сил. Было далеко за полночь, когда комната, наконец, стала приобретать свой обычный ухоженный вид, если не считать составленных в углу скамеек, и Соня начала ее уговаривать остаться ночевать или, на худой конец, дождаться Ивана.