— Можете на нас рассчитывать! — воскликнул какой-то полковник.
Некоторые офицеры кивали, остальные стояли неподвижно и молчали. А Ольбрихт говорил и говорил…
— Вы должны немного отдохнуть, — обратился тем временем Гном к полковнику фон Штауффенбергу и протянул ему сигарету.
Клаус с готовностью взял ее. Это была последняя сигарета в его жизни.
— Вы не устали? — озабоченно спросил Леман. — Я слышал три телефонных разговора. Все больше и больше людей нам просто изменяют.
— Я уже привык к этому, — вздохнул Штауффенберг и, улыбаясь, добавил: — Это я предусмотрел заранее. Если бы все шло гладко, я, вероятно, чувствовал бы себя гораздо хуже.
Тем временем в соседней комнате генерал-полковник Бек по просьбе графа фон Бракведе попытался связаться с командующим группой армий «Север», но, к сожалению, не смог этого сделать.
— Он тоже изменил, — заключил Бек.
И граф фон Бракведе впервые потерял самообладание.
— Скотина! — воскликнул он.
Генерал-полковник Бек попросил всех собравшихся офицеров пройти к нему в кабинет и приготовить блокноты.
Он размеренно продиктовал приказ войскам группы армий «Север» подготовиться к отходу в Восточную Пруссию. Таким образом, первым приказом Бека войскам Восточного фронта был приказ об оставлении оккупированных областей, но осуществить его, к сожалению, не удалось.
— Время 19.30, — закончил Бек.
Это был единственный приказ, который он отдал в тот знаменательный для него день. И подписал он его не как генерал-полковник, а лишь как генерал. Пользоваться знаниями, присвоенными ему Гитлером, он считал предосудительным.
О чем тогда думал Бек — осталось неизвестным. Он не высказывал ни упреков, ни обид. Он только констатировал факты и расценивал их как исключительно неблагоприятные для заговорщиков.
— Старик держится как скала, — говорил фон Бракведе полковникам фон Штауффенбергу и Мерцу фон Квирнгейму.
Тем временем Леман занял место у телефона, а капитан сел на письменный стол командующего и продолжал:
— Он старается честно выполнить свой долг и напоминает мне благородного скакуна, который один смело бросается на стаю волков. И никто не открывает по этой сволочи огонь, чтобы помочь ему.
— С батальоном охраны связи больше нет, — сообщил Леман. — Это докладывает генерал фон Хазе, комендант Берлина.
— Значит, батальон охраны наконец-то приступил к выполнению поставленной задачи.
— Возможно, просто испортилась связь, — предположил ефрейтор Леман.
Но никто, даже Бракведе, не обратил внимания на замечание ефрейтора, поскольку в этот момент появился обер-лейтенант Хефтен и возбужденно прокричал:
— Наконец-то прибыл генерал-фельдмаршал фон Вицлебен!
— Это сделал я! — кричал скорчившийся на полу человек. — Я пристрелил его из пистолета! У меня не было выхода, я был вынужден это сделать. Подробностей я не знаю.
— Он не мог этого сделать! — утверждала графиня фон Ольденбург. — Он не покидал ночью нашей квартиры.
— Лучше не вмешивайтесь! — предостерегающе крикнул Йодлер. — Это вас не касается! Или, может, это ваш еврей?
Фогльброннер улыбался. Все развивалось так, как он предполагал. Человек, корчившийся на полу, был уже полутрупом и на любой вопрос давал такой ответ, который нужен был ему, Фогльброннеру. Молодой Йодлер вел свою роль как по писаному, и при желании его можно было повернуть в любую сторону. А упрямство графини Ольденбург-Квентин тоже пришлось как нельзя более кстати: оно позволяло растянуть процесс расследования на неопределенный срок.
— Ничего не понимаю! — с возмущением кричал Йодлер. — Я выявляю виновного, добиваюсь от него признания, и оказывается, этого недостаточно.
— Поскольку это не соответствует действительности, — промолвила Элизабет.
Измученный человек умоляюще взглянул на нее:
— Пожалуйста, пощадите себя, мне так или иначе конец.
— Нет! — твердо заявила графиня Ольденбург-Квентин. — Я не хочу быть пособницей в подобного рода делах.
— Фу, черт! — прорычал Йодлер. — Так не может вести себя немецкая женщина!..
Фогльброннер же скучал и думал: «До чего паршиво устроен мир! Что представляет собой сейчас этот жалкий еврей, который когда-то зачем-то родился на свет? Кандидат в крематорий, чтобы в кратчайший срок превратиться в удобрение. И труп блоклейтера — это всего только труп. А что такое правда, честь, справедливость? Тоже не более чем навоз, удобрение для повышения урожая государства!»