Сотням людей наступающий день предвещал конец их жизни, и не только потому, что они были решительными участниками заговора. Многие погибли из-за нескольких неосторожно сказанных слов, некоторые — из-за того, что предоставили убежище друзьям, которых преследовали, другие — из-за того, что их фамилии были обнаружены в тех или иных списках, о которых они не имели ни малейшего представления. Даже заметки на полях могли стоить людям жизни!
Самые же полные данные о подготовке государственного переворота находились в портфеле, который стоял сейчас в небольшой светлой комнатке на третьем этаже дома номер 13 по Шиффердамм.
Элизабет и Константин все еще лежали рядом без сна. Они всматривались в бледно-серый потолок, который представлялся им куполом, защищавшим их от внешнего мира.
— Почему вы не спите? — спросила тихо Элизабет.
— Я не могу уснуть, — признался Константин, — ведь рядом вы!
Их лица были повернуты друг к другу. Казалось, они нежно светились, как серебро при слабом пламени свечи. Оба тяжело дышали.
— Элизабет, — позвал он едва слышно.
— Да… — откликнулась она.
В это время где-то громко хлопнула дверь, потом зашумела спускаемая в туалете вода и кто-то прошел по коридору, осторожно шаркая ногами. Вот на большом удалении прозвучал похожий на вой сирены женский крик и тут же оборвался, словно его приглушили подушкой.
Элизабет и Константин ничего этого не слышали. Они на ощупь протянули друг другу руки.
— Я люблю тебя, — сказал Константин.
— Да… — ответила Элизабет с закрытыми глазами, как бы не желая видеть света наступающего дня.
А потом она позволила свершиться тому, что считала неизбежным.
— Дружище, я, наверное, завидую вам, — сказал Гном.
— А чему, собственно? — удивился драматург, слегка усмехаясь. — Тому, что милые студентки составляют мне компанию по ночам?
— Конечно! — ответил Леман с подчеркнутой грубоватостью. — Я редко так хорошо проводил время.
Они переговаривались тихо, потому что девушки еще спали. Свеча была давно потушена — драматург мог уже делать свои заметки вблизи небольших, заклеенных полосками бумаги окошек.
— Вы можете так проводить каждую ночь, — сказал драматург Леману.
— А знаете, в чем я вам действительно завидую? В том, что ваша совесть спокойна. Ибо вы можете сказать о себе: «И я кое-что сделал!»
— Да что вы! — воскликнул драматург поспешно. — На сочиняйте о нас того, чего мы не заслужили. Мы просто не могли поступить иначе, и все.
— Выходит, что людей такого сорта, как вы, много?
— Достаточно. Только здесь, на Ландверштрассе, действуют две группы. Вблизи Александерплац живет пенсионер, инвалид первой мировой войны. Так вот, он пишет печатными буквами и рассылает почтовые открытки против Гитлера и войны, каждый день — не менее одной. На Метцерштрассе работает электрик, который снабжает нас лампочками, батарейками и карманными фонарями. В районе Люксембургерплац за ночь на стенах домов появляется не менее трех различных лозунгов, которые пишут разные группы.
— Слишком мало мы знаем друг о друге, — вздохнул Леман.
— А разве раньше вы не предполагали, что на этой земле есть люди, подобные нам?
— Нет, — признался Леман и взглянул устало и печально. — Мы живем каждый своей жизнью и, к сожалению, недостаточно интересуемся другими.
— Но у нас одинаковые мысли, а иногда мы даже поступаем так, будто заранее договорились друг с другом. Разве это не внушает больших надежд?
Дневной свет упал и на девушек в углу. Они поднялись, промассировали свои заспанные лица, одернули платья, поправили быстрыми движениями волосы, потом улыбнулись мужчинам и подошли поближе.
— Когда мы увидимся снова? — спросили они Лемана.
— Черт возьми! — воскликнул тот. — Кажется, я этой ночью забыл обо всем на свете, а сейчас даже не знаю, что и сказать.
— Во всяком случае, мы всегда рады вам, — сердечно заверила его светловолосая девушка. — Мужчины, подобные вам, нам нужны.
— Девушки, вполне возможно, что мы видимся в последний раз, — сказал Леман немного смущенно. — Надеюсь на это, хотя и не хотелось бы. Ну да этого вы не поймете. К тому же кто знает, что случится завтра. И все-таки я вас никогда не забуду.
— И мы вас тоже!