Врач, осмотрев руку, не обнаружил перелома, но порекомендовал носить ее несколько дней на перевязи.
— Новый пациент, доктор?
Поль даже вздрогнул от звука этого голоса. В дверях кабинета стояла Эсси. На ней была униформа медицинской сестры.
— Нет, мисс Гуд. Самое заурядное растяжение связок. Пожалуй, мистер Робсон больше не нуждается в нашей помощи.
Робсон поднялся со стула и только тогда увидел, какого она маленького роста. Такой хрупкой и незащищенной показалась она Полю, что у него от внезапно нахлынувшей нежности перехватило дыхание.
Вечером он ждал ее у госпиталя. Они долго гуляли по гарлемским улочкам, и при прощании им уже казалось, что они знают все друг о друге.
Эсланда Кардозо Гуд родилась в 1896 году в Вашингтоне. Ее отец, Фрэнк Гуд, один из первых негров — выпускников Северо-Западного университета, рано ушел из жизни, оставив жену с тремя детьми.
— К счастью, мама в совершенстве владела искусством косметического массажа, — рассказывала Эсланда Полю. — Жили мы безбедно, возможно, еще и потому, что привыкли довольствоваться малым. Мама души не чаяла во мне и в двух моих братьях и мечтала, чтобы мы получили образование.
Эсланда с гордостью говорила о своем деде по материнской линии Фрэнсисе Люисе Кардозо, учившемся в университете Южной Каролины, посещавшем пресвитерианские теологические семинары в Эдинбурге и Лондоне. По окончании гражданской войны Кардозо основал первую школу для негров в Южной Каролине, двумя годами позже перебрался в Вашингтон, где преподавал латынь в Говардском университете и служил в почтовом департаменте. Широкую известность принесла ему политическая деятельность. Убежденный противник рабства, он возглавлял организацию аболиционистов в Коннектикуте, после победы северян был в числе участников первого учредительного конвента Южной Каролины. Главным же делом своей жизни Фрэнсис Люис Кардозо считал распространение образования среди негритянского населения Америки.
— Дед свято верил в могущество просвещения и был убежден, что только оно поможет нам покончить с угнетением и бесправием. Он передал эту веру моей матери.
Глаза Эсланды озорно блеснули.
— Но диплома фармацевта по окончании учительского колледжа мне было недостаточно, чтобы чувствовать себя свободной и сильной. Поэтому я довольно усердно занималась джиу-джитсу. Пожалуйста, не улыбайся так скептически. Каждая женщина должна уметь достойно постоять за себя…
На предложение Поля стать его женой Эсланда ответила согласием, хотя некоторые знакомые усиленно пытались отговорить ее. Что может связывать «интеллектуалку» из добропорядочной семьи, недоумевали они, с худородным выскочкой без определенного будущего, мечущимся между спортом, музыкой и юриспруденцией? В свою очередь, кое-кто из друзей Поля не одобрял его выбора, считая Эсланду излишне экспансивной и даже легкомысленной. Но, по счастью, влюбленные, как правило, одинаково глухи как к советам заблуждающихся доброжелателей, так и к наветам завистливых недругов.
Прослышав, что в Коннектикуте процедура бракосочетания упрощена по сравнению с другими штатами, Поль и Эсланда незамедлительно направились туда. Однако в брачной конторе им рекомендовали обратиться вновь не ранее чем через пять дней. Видя расстроенные лица молодых людей, служащий конторы посоветовал им поехать в городок Рай, что в штате Нью-Йорк. Тамошние служители Гименея оказались более покладистыми и действовали без промедления. 17 августа 1921 года Поль и Эсланда стали мужем и женой.
Семейная жизнь началась в удачно найденной просторной и светлой комнате, расположенной на последнем этаже старого, но добротного дома на 138-й стрит к западу от восьмой авеню. Грубосколоченный стол, два дешевых плетеных стула да сооруженное Полем из подобранных где-то досок супружеское ложе — вот, пожалуй, и все, что поначалу составило убранство их комнаты.
Молодожены жили счастливо, без упреков и ссор, радовались, находя сходные черты в характерах друг друга. Рассудительное спокойствие Поля удачно уравновешивало взрывчатую нетерпеливость Эсси, и, наоборот, ее неиссякаемое жизнелюбие постоянно бодрило его, ограждало от лишних колебаний и ненужных сомнений.
Но главной заботой четы Робсонов оставалось учение Поля. Ради этого Эсланда отказалась от мечты стать врачом и после первого курса ушла из медицинского училища. Она по-прежнему работала лаборанткой в хирургическом отделении пресвитерианского госпиталя. Поль зарабатывал на жизнь, играя в профессиональный американский футбол. Временами помогал своему давнему знакомому еще по Нью-Брансуику Фрицу Полларду, в прошлом отличному спортсмену, тренировать команду университета Линкольна. Изредка, скорее ради удовольствия, чем ради денег, пел в гарлемских клубах.
До окончания юридического факультета Полю оставалось полтора года, и ему уже следовало бы присматривать место в какой-нибудь нью-йоркской конторе. Но, познав радость успехов на спортивном поле и концертной эстраде, он все еще не мог определить свое призвание. К тому же друзья-сокурсники заметили, что Робсон начал охладевать к юридической науке и все больше и больше «погружался в свою музыку». Эсланда, воздавая должное музыкальной одаренности мужа, была уверена, что только в театре наиболее ярко проявятся его творческие способности.
ТЕАТР
Кажется почти невероятной предоставившаяся мне счастливая возможность сыграть в двух прекрасных пьесах самого выдающегося драматурга Америки… Во мне пробудилась любовь к театру, которая, я уверен, сохранится у меня надолго.
…Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его. И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александра и Руфова, идущего с поля, нести крест Его. И привели Его на место Голгофу, что значит: Лобное место…
Образ Симона Киринеянина, появляющегося в пятнадцатой главе Евангелия от Марка, вдохновил белого поэта-лирика Риджли Торренса написать одноактную пьесу. Ее герой, которого автор превратил в чернокожего выходца из Африки, возделывает землю в окрестностях Иерусалима и волей судьбы становится свидетелем мучений Иисуса Христа, присутствует при его последних минутах.
«Три пьесы для негритянского театра» Торренса, в их числе и «Симон Киринеянин», стали, по мнению одного из американских критиков, «поворотным пунктом в истории негритянского драматического искусства, полностью разрушили бытовавшие прежде примитивные стереотипы негритянского характера и предоставили первую возможность черным актерам проявить себя». Такал восторженная оценка «Трех пьес» объяснялась, по-видимому, не столько их особыми художественными достоинствами, сколько уникальным для американского театра фактом появления на его сцене спектакля о неграх, которых играли сами негры. Со времен «Африканской рощи», закрытой расистами в 1824 году, право изображать негров принадлежало преимущественно белым артистам. Раскрасив лица жженой пробкой и обведя губы белой краской, они появлялись перед зрителями в эпизодических ролях раболепных и придурковатых слуг или псевдоэкзотических кровожадных дикарей.
Премьера пьес Торренса в постановке известного театрального художника и режиссера Роберта Эдмонда Джонса состоялась 5 апреля 1917 года в Нью-Йорке, однако коммерческого успеха спектакль не имел и вскоре исчез с театральных подмостков. Лишь спустя три года христианская ассоциация девушек Гарлема решила возобновить постановку. Кто-то предложил попробовать в роли Симона Киринеянина Поля Робсона…
…Пьесу играют в крошечном, переполненном публикой зале, где первые ряды стульев вплотную подступили к сцене, неярко освещенной четырьмя масляными лампами. Поль стоит за кулисами в ожидании выхода и проклинает собственное безволие. Чего ради он поддался уговорам энергичных девиц из ассоциации и согласился участвовать в спектакле? От волнения во рту пересохло так, что кажется невозможным издать простейший звук, а предательски онемевшие мышцы тела отказываются повиноваться, лишают способности двигаться. Текст роли, тщательно заученный и многократно повторенный, вдруг рассыпался на какие-то бессвязные, ничего не значащие обрывки словосочетаний. Осознание неотвратимости провала вызывает в Поле щемяще-беспокойное чувство, близкое к панике.