В начале декабря Поль и Эсланда решили посетить главный курортный город Лазурного берега — Ниццу. Там, на улочке, ведущей к собору святого Репарата, кто-то окликнул Поля, а еще через мгновение знакомый по Гарлему поэт Клод Маккей горячо пожимал ему руку. Весь день они провели вместе.
Вдалеке от дома всегда радостна встреча с земляком, и при этом не столь уж важна степень давности и близости знакомства. Робсон и Маккей не были приятелями, виделись в Нью-Йорке крайне редко. Поэт бывал в Гарлеме наездами, жил в Европе, кочуя из одной страны в другую. Поговаривали о его тесных связях с коммунистами, утверждали даже, что Маккей является агентом пугающе таинственного для основной массы американцев Коминтерна, «руководимого русскими большевиками».
О коммунистах и их деятельности Робсон имел весьма смутное представление. Буржуазная пресса извещала читателей о событиях в революционной России, но эта информация носила туманный, противоречивый и, как правило, враждебный характер. Американского обывателя пугали «красной опасностью», из газеты в газету перепечатывалась фраза, оброненная миллионером Гербертом Гувером, будущим президентом США: «Волк у порога мира».
Правда, на страницах газет левосоциалистического направления начиная с 1917 года регулярно появлялись статьи и выступления В. И. Ленина, декреты Советской власти, статьи и корреспонденции о строительстве новой жизни в России, о борьбе молодой республики с контрреволюцией, с силами империалистической интервенции, в которой участвовали и США. Однако из-за крайне малого тиража эти газеты не доходили до основной массы американских читателей. Теперь от Клода Маккея, только что вернувшегося из Москвы, Поль впервые услышал правду о единственном в мире социалистическом государстве. Поэт не скрыл от Робсона, что уже пять лет является членом Коммунистической партии США, а в 1922 году в качестве делегата присутствовал на IV съезде Коммунистического Интернационала. Коминтерн, увлеченно объяснял Клод, не сборище кровожадных заговорщиков, как это пытается представить буржуазная пресса, а добровольная международная организация, объединяющая в своих рядах революционеров Европы, Америки, Азии, борцов против капиталистической эксплуатации и колониального угнетения, социальной несправедливости, расового неравенства.
— Вождь русских большевиков и мирового пролетариата Ленин в 1918 году написал «Письмо американским рабочим», — оживленно продолжал Маккей и, вытащив из кармана пиджака потрепанную брошюру, прочитал: — «В американском народе есть революционная традиция, которую восприняли лучшие представители американского пролетариата, неоднократно выражавшие свое полное сочувствие нам, большевикам. Эта традиция — война за освобождение против англичан в XVIII веке, затем гражданская война в XIX веке».
Клод бережно спрятал брошюру в карман и произнес взволнованно:
— Я счастлив, что видел и слышал этого великого человека и горжусь своей причастностью к его благородному делу. — Помолчал немного и уже спокойнее сказал: — У русских не хватает бумаги, но они предложили мне издать сборник моих стихов под названием «Негры в Америке». Ни от кого в жизни не получал более дорогого подарка…
Беседа с поэтом произвела на Поля сильное впечатление. На протяжении всего обратного путают Ниццы до поселка он молчал, размышляя об услышанном, и только перед домом выговорил с удивившей Эсланду решимостью:
— Я обязательно поеду в Россию!
И еще одна запомнившаяся Полю встреча, на этот раз в Париже. Гертруда Стайн, законодательница англо-американской авангардистской прозы, прослышав о восходящей музыкальной звезде из Америки, пожелала послушать пение Робсона в своей квартире-студии на улице Флерюс, 27.
Хороша знавший писательницу Эрнест Хемингуэй в книге воспоминаний о молодых годах, проведенных им в Париже, «Праздник, который всегда с тобой» оставил такой ее портрет: «Мисс Стайн была, крупная женщина — не очень высокая, но ширококостная. У нее были прекрасные глаза и волевое лицо… Она напоминала мне крестьянку с севера Италии и одеждой, и выразительным подвижным лицом, и красивыми, пышными и непокорными волосами, которые она зачесывала кверху так яге, как, верно, делала еще в колледже».
Но показавшееся Хемингуэю «выразительным» и «подвижным» лицо хозяйки при виде Поля не отразило ничего, кроме настороженного любопытства, а «прекрасные глаза» смотрели цепко, оценивающе и даже пренебрежительно. Обменявшись со своим единственным в тот вечер гостем несколькими вежливыми, ни к чему не обязывающими фразами, Стайн величаво уселась на слишком хрупкий для ее грузного тела стул в центре огромной комнаты и приготовилась слушать.
Робсон еще накануне встречи испытывал двойственное чувство: с одной стороны, он не мог оставаться безразличным к тому интересу, который он вызывал как актер и певец у самых разных людей, независимо от рода их деятельности и социального положения. Начинающему артисту не дано выбирать аудиторию по своему усмотрению или вкусу. Он жаждет признания, он ищет успеха по ту сторону рампы, где темнотой зала скрыты лица, характеры и судьбы его зрителей и слушателей, каждому из которых дано право оценивать талант и труд артиста. Но, помимо признания публики, он нуждается в поддержке своих товарищей, служителей искусства. Кому, как не им, познавшим все муки и радости творчества, выносить столь необходимые для него, дебютанта, суждения и оценки.
А с другой стороны, для Поля уже не было секретом, что в творческой среде рядом с доброжелательностью могла соседствовать зависть, прекрасному чувству актерского товарищества противостояло своекорыстное стремление посредственности помешать утверждению таланта. Понимал Робсон и опасность, которую таил в себе первый успех: естественное желание артиста быть понятым, признанным и любимым могло заставить его поступиться творческими принципами, пойти на поводу у публики, угождая ей, потворствуя невзыскательным вкусам. Отталкивало Поля и оскорбительно-снисходительное отношение к нему разного рода знатоков и меценатов, пытавшихся сделать молодого негритянского певца экзотической диковинкой своих салонов.
Поль скорее обрадовался, чем огорчился, когда Стайп барственно-небрежно прервала его пение. «Прослушивание» в квартире-студии на улице Флерюс, 27, завершилось многословным монологом хозяйки, из которого явствовало, что Робсон занимается не своим делом.
— Мне не по душе, что вы поете спиричуэле, — резко сказала Стайн. Было заметно, что растерянность Поля доставляет ей удовольствие. — Зачем вы их исполняете и, главное, для кого?
Отвечать Поль не стал, сухо простился с хозяйкой дома и уже на улице клял себя за легкомыслие, с которым согласился на эту встречу.
Стайн по-своему истолковала сдержанное поведение и поспешный уход Робсона. Когда позднее Полю передали ее слова о ничтожестве негров, он только брезгливо поморщился. Что можно было ждать от женщины, вообразившей себя законодательницей художественных вкусов, всерьез утверждавшей, что, кроме нее самой да «отчасти Генри Джеймса», «никто ничего не сделал для развития английского языка со времен Шекспира»?
За три дня до рождественских праздников Робсоны вернулись в Гарлем, а 5 января 1926 года концертом Поля в нью-йоркском Таун-холле начались его гастроли по Америке, организованные все тем же «Бюро Джеймса Б. Понда». С огромным успехом проходят выступления Робсона в Филадельфии, Балтиморе, Чикаго. Критик Гленн Диллейд Ганн пишет в февральском номере «Чикаго геральд-экзаминер»: «Я слышал лучший из негритянских голосов и один из великолепнейших басов мира. Те, кому посчастливилось попасть вчера вечером в «Оркестра-холл», когда там состоялся первый чикагский концерт Поля Робсона, подтвердят, что я не преувеличиваю». И снова восторженные критики, к недоумению и смущению Поля, сравнивали его с прославленным Шаляпиным.