Пётр Константинович протёр с деловым видом большие пенсне, покрутил в руках, а потом заботливым тоном разговор:
– Ну, ласточка моя, я понимаю, что ты у меня невеста видная, но, если ты продолжишь капризничать, то просто останешься в старых девах, чего я, конечно, не хочу. А что ты скажешь о… его сиятельстве Семёне Степановиче? По мне, так годная партия: принадлежит старинному графскому роду, богат, жемчужную нить большую в подарок прислал, один растит племянника-крестника, сиротку Кирюшу. Поместье большое в идеальном порядке, причём у него нет ни эконома, ни управляющего, служил в армии, должности имеет, сейчас путешествует много, на балах частый гость…
Агнесса с невообразимо тоской в глубинных голубых, как море, глазах, подытожила разговор, который порядком ей наскучил:
– Милый мой папенька, я, конечно, всё понимаю, я, без сомнения рада, что на мою скромную персону из купеческих слоёв обратил внимание его сиятельство Долгопятов Семён Степанович, но ему уже шестьдесят лет! Шестьдесят! А вдруг у нас детей не будет? Вы об этом подумали? Папенька, я…, я не знаю, что ответить, вы боитесь, что я останусь старой девой, я не хочу выходить быстрее, потому что мне жить с этим человеком всю оставшуюся жизнь. С вашего разрешения, уберу чай и иду на прогулку…
Пётр Константинович молча, кивнул, а ловкая Агнесса быстро убрала опустевший за беседой чайник и розетку с клубничным вареньем, которое так любил пожилой купец, а после этого пошла прогуляться в городской парк. В этот раз неумолимый календарь показывал июнь, на улице безветренно, пригревало ласково солнышко, а Агнесса гуляла с маленьким томом стихов по улице, настолько же красивая, полувоздушная в цветочном платье, и насколько и печальная. Агнесса любила читать на большой чугунной скамейке в городском парке, в её кругу чтения входили как поэты, так и прозаики, Данте, Гюго…, но стихи она любила намного больше. Здесь же, в парке, она часто читала святое Евангелие. А ещё на этой же чугунной массивной скамейке в парке она любила мечтать, кормить голубей и размышлять о будущем. Вот и сейчас, прикрывшись стихами, она ещё раз обдумывала свою предыдущую жизнь и эту поднадоевшую тему замужества. Духовно-приходская жизнь, ласковые родители, учителя и книги…, так она жила до двадцати двух лет, пока отец и мать не решили твёрдо, что «прелестнице доченьке» пора замуж. Агнесса понимала беспокойство родителей, но не торопилась соглашаться, ведь от этого решения зависела вся остальная жизнь…, но доверия особого никто из женихов не вызвал…, а так хотелось ей встретить в первую очередь родственную душу. Чтобы понимать друг друга с полуслова, чтобы жить одним и тем же, но среди женихов не было такого человека…
…Потом уже Агнесса зачиталась стихи, затем вернулась домой к обыденным делам с мамой, добродушной весёлой тучной купчихой Верой Сергеевной, но нерешённый вопрос мучил всю дружную семью Смирновых. В прочем, особо грустить было некогда, ведь после обеда их уже ждала модистка, нужно было сшить платье на обед у барона Мишеля де Сифа. Модистка, пожилая француженка в старом чепце, долго возилась с примеркой ярко-голубого, пышного, как облако, и обильно украшенного кружевами платья для Агнессы.
…Подготовка к званому обеду была очень хлопотной, но через несколько дней Агнесса вместе с многочисленными гостями восседала на нарядным богатым столом в ярко-голубом платье, подобном облаку, и, от скуки, то снимала, то снова одевала атласные туфли с бантиками, периодически поправляя пшенично-золотые букли, перевязанные тёмно-синей лентой с тоской в глубинно-синих веждах. Эта официальная обстановка и одинаковые темы для разговоров поднадоели Агнессе. А в это время между гостями барона Мишеля де Сифа, среди которых были и другие претенденты на руку юной очаровательной девушки, шёл светский разговор:
– Господа, а вы не задумывались, о какой старости вы мечтаете? Некоторые люди считают, что есть мудрая старость, когда старшему поколению есть, чему полезному научить младшее, а некоторые говорят, что старость – это лишь болезни и дурость. А что думаете вы?
– Для меня старость – это опытность, поэтому авторитет старшего поколения должен быть беспрекословен! Они больше прожили! – с видом важного индюка, поправляя пышные усы, подчеркнул Мишель де Сиф.