Люди – мост между волей земли и волей небес, единственное, насчёт чего не могут сговориться небо и земля, силы жизни и силы смерти.
Но вот, затихает, затихает! Слышно уже и ветер, и напуганное дыхание раненых и отползают две армии друг от друга, с тем, чтобы позже схватиться, происходит это естественно и до ужаса нелепо, но случается всё же раз за разом. Отступает армия врага за стены своей крепости, другая отползает к своему лагерю и только отдельные люди, принадлежные к той или иной стороне, встречаются на поле битвы, чтобы разобрать своих раненых и убитых.
Они не смотрят друг на друга, но помогают друг другу растаскивать, переворачивать и снимать с мечей и копий своих и чужих людей.
И тут приходит время спутницы Мансора.
***
Что делала она всю битву? Обращалась ли птицею, говорила ли с ветром, наблюдала ли или просто спала? Это может знать только она сама, а её никто напрямую не решится спросить – есть что-то во взгляде зелёных её глаза такое, что отнимает желание лезть с вопросами.
Да и во всём стане её – высоком, худом и гибком, в копне чёрных волос, уложенных в тугую косу, в чёрном широкополом плаще, перехваченном серебряным ремнём, есть что-то такое, что парализует всякое желание идти к ней навстречу.
Она бледна так, как не смеют и не могут побледнеть модницы королевства. Она строга в своём шаге, как не может быть строг самый взыскательный офицер.
И когда затихает битва, когда приходит час порядка, когда отступили обе армии и теперь в лагере ленивая суета, она выходит из шатра герцога Мансора.
Первым встречает её сам герцог. Он храбрец, но даже его губы – истресканные, закусанные от нервов, слегка дрожат, когда он спрашивает хрипло:
-Уже?
Она слегка улыбается. Тонкие губы выдают это, а глаза неподвижные – зелёные, горящие неестественным блеском.
-Я туда. – Впервые офицеры слышат её голос. Он тихий, но легко проходит сквозь ветер и суету лагеря. Он легко отзывается в ушах. Это шёпот, который не удастся игнорировать.
Сказав, она указывает тонкой рукой направление. На поле битвы.
-Это…- один из офицеров не удерживается от замечания, но она только касается его взглядом и он меркнет, смущенный и ослабленный, жалеющий о своей выходке.
Что ей может опасно? Ни-че-го. Она создала опасность. Такова её служба.
И она идёт по лагерю, позволяя людям расступаться перед собой. И все отходят от неё, забыв про чины и положения, про законы и правила, отступают на шаг и почему-то отводят глаза. Слишком страшен её взгляд. Слишком много в нём зелени.
Она идёт быстро. Люди, разгребающие тела, замирают, заметив её. Враги поступают совершенно одинаково, доказывая, в очередной раз, нелепость их битвы. Они одинаковые, они – люди. А вот она, спешащая к ним, холодная и строгая, к людям не имеет никакого отношения.
-Унесите раненых! – велит она, подходя к груде разобранных тел. Часть из них ещё жива – она чувствует это как никто. Конечно, не все переживут ночь, но это уже не её профиль. Пусть приходят сестры их храмов силы, пусть пылают погребальные костры – она здесь не за этим.
Она не повышает голоса, но почему-то представители обеих армий, суетятся. Они не смотрят ни на друг друга, ни на неё. Знают, что им не понравится то, что они увидят.
-Прочь…- велит она с пренебрежением тем, кто осмеливается подойти ближе.
Живым не место на поле битвы, когда она туда приходит.
-Это еще…- пытается кто-то возмутиться, но гаснет. Не его это дело. Не ему здесь качать права и ждать ответов.
Его оттаскивают, оттесняют.
***
Она наклоняется над первым телом, кладёт свою ледяную руку на остывающий лоб. Она видит всю жизнь – недолгую, как и все людские, оборванную так нелепо и глупо. Ничего интересного, ничего выдающегося.
Но ей не судить. Ей просто вести.
Она склоняется над телом низко-низко, чтобы отошедшие, но ещё любопытные, не видели, что именно она делает. А она касается омертвелых уст, но это не поцелуй. Это привет для души. Душа вылетает навстречу её дыханию и попадает во временный капкан её губ.
Она, не вставая, перемещается дальше. Тело за телом, жизнь за жизнью, душа за душой. Потому что так надо. Души теряются, если их не отвести за черту, они блуждают, хнычут и бродят по знакомым местам, привязанные до конца времён к местам своей гибели. От этого поля мощных битв полны странного звука и тишины, от этого на местах массовых казней ощущение чужого взгляда и тихого плача из-под самой земли.