Но такие как Она исправляют это. Они не смерти, как их считают. Они всего лишь проводники. Живут долго, служа и небу, и земле. Тела вернут люди в колыбель могилы, а души могут остаться. И проводники приходят, и ведут.
Если успевают поймать душу после гибели тела, успокоить её, пообещать приют среди звёзд.
Молчат люди, видя Её действия. Время слов кончается быстро и легко, есть действия и события, слов для которых ещё никто не придумал. Воевать легко и понятно, любить – тяжело, но необходимо, ненавидеть – трудно, но объяснимо, а это…
Это что-то за пределами простых жизни и смерти.
Она заканчивает, встаёт, вытирает рот тыльной стороной ладони. Взгляд её чёрен, тело шатает и мутит, но она сопротивляется.
Рот её распахивается будто бы сам собой в беззвучном крике. Тело слабеет, оседает, но никто не делает попытки броситься к ней и помочь. Все невольные свидетели замирают, глядя в небо.
Из Её рта в небо скользят десятки тоненьких ниточек, сотканных будто бы из переливчатого света и серебристой дымки. Они скользят к небу, скользят весело и свободно, как бы играя, подталкивают друг друга…
Они быстро пропадают из виду, но люди, ставшие свидетелями пути, еще долго смотрят в небо и не зря – в одно мгновение вспыхивают на небе десятки вечерних звездочек. Запоздало подмигивают тем, кто жив и скрываются на несколько минут в небесах, пока властвует закат.
Обалделые лица людей без договоренности, но по внутренней одинаковости обращаются к телам умерших – все, как один, как-то сереют на глазах и становятся меньше; а затем обращаются к Ней, но Она уже идёт, чуть шатаясь, в свой лагерь.
***
Герцог Мансор не удивился, увидев Её в своём шатре – помотанную и обессиленную. Он отнял от губ своих кубок с кровавым вином, спросил тихо:
-Сколько?
-Тридцать девять, - ответила она, близко садясь к нему. – Девятнадцать твоих, двадцать чужих.
-И ты…всех? – герцог смутился, зарозовел.
-Всех провела, - она кивнула. Ей привычны людские смущения. – Все там, где должны быть.
-Хочешь чего-нибудь? – герцог Мансор давно уже не весельчак. Он знает, кто его спутница, знает, как и чем должен закончиться этот вечер, но отвага не дает ему пасть духом.
-Хочу, - согласилась она, - хочу, чтобы ты не тянул время.
-Хорошо, как угодно даме! – Мансор поднялся с места, отставил в сторону кубок, повернулся лицом к своей тоже вставшей спутнице. – Значит, всё закончится так?
Она кивнула.
-Скажи лишь, кто меня отравил-то? – спросил Мансор. Он чувствовал жжение в желудке, знал своё будущее, знал, что внутри него сейчас змеится яд. – Кто сволочь?
-Тот, кому ты был предан, - ответила Она глухо. Мансор кивнул, понял. Его слуга. Ближайший комнатный слуга. Простоватый, словоохотливый, преданный, но глуповатый.
-Давно он перекуплен?
-Давно. Не тяни время, - она склонила голову набок.
-Хорошо! – герцог был сама покладистость. Он прикрыл глаза, чувствуя, как боль растекается по его внутренностям.
Он валялся на полу, катался, зажимая зубы рукою до крови. Уходить было тяжело, а смотреть на это ещё тяжелее, но ни герцог не сорвался в крик, ни Она в ненужное милосердие, выходящее за пределы её профиля.
А когда всё было кончено: Она склонилась над его телом, коснулась его губ и душа герцога Мансора ответила на призыв её дыхания ми вспорхнула в её рот…
Утром обнаружили труп герцога и не обнаружили его спутницы. Она таинственно исчезла в ночи, незамеченная ни постовыми, ни патрульными, ни случайными солдатами лагеря.
-Ведьма! Ведьма она! – слуга убивался у тела своего хозяина. – Уби-ила!
Он рыдал, рвал на себе волосы и старательно размазывал слёзы по лицу, не зная, что за ним наблюдает с самого неба насмешливая душа убитого им же герцога Мансора.
Конец