– Молчишь? Сказать нечего? Али я тебе противна? Думаешь, сама позвала – так и цена мне полтина? Думаешь, да?
– Арина, погоди, – он хотел взять ее за руку, но девушка отшатнулась.
– Оставь это, отойди! Отойди, а то возненавижу!
Юрко испуганно отступил. Коса, словно живая черная змея, извивалась в руках Аринки, стеклянные бусы, нашитые на треугольный косник, поблескивали в сумраке холодными гадючьими глазками. Юрку даже не по себе стало. А она, уловив его робость, сама вдруг бросилась на грудь парня, обхватила за шею:
– Милый, противный, ненавистный, глупый, сокол мой…
И тогда узнал Юрко Сапожник, каким оглушающим бывает счастье человека. Вот теперь ему стало страшно по-настоящему: эти руки ее, эти губы, эти косы, скользкие, холодные, сладкие, – они ведь одни во всем подлунном мире, они сейчас ускользнут, исчезнут, и таких он никогда, нигде больше не найдет. Но воспоминание останется в нем, и как же тогда жить на белом свете Юрку Сапожнику? И пока счастье его не кончилось – наяву ли, во сне, – он должен сказать, обязан сказать ей то, чего не скажет уж никому:
– Реченька ты моя светлая, березонька тихая…
Меньше всего подходили его слова для колдуньиной дочки, но Аринка вздрогнула, замерла в его руках, прижалась, слушая громкое Юрково сердце, будто в нем снова и снова повторялись слова, неожиданные в устах сельского парня, привыкшего ходить за сохой, орудовать топором, тачать сапоги, чинить конскую сбрую. А она и раньше знала, что живут они, зреют в Юрковом сердце, – застенчивые глаза их выдавали. Колдуньина дочка не могла не знать, что в застенчивых глазах таится больше любви и страсти, чем в смелых и наглых… Долго стояли, обнявшись, но вот Аринка вздохнула, ласково отстранила Юрка, закинула косу за спину, смягченным грудным голосом спросила:
– Теперь ты останешься? Не пойдешь воевать?
– Аринушка… – Снова Юрко растерялся, замолк, потом бережно взял ее руку, сказал с упреком: – Я ж первым вызвался. Матушка вон и то… плакала, плакала, да и благословила.
– Но ты же, когда назвался, не знал, что я попрошу… что я не хочу… Теперь ты останешься?
– Нет, Арина. Пойду я. Все идут.
– Пусть идут! – коса-змея снова угрожающе извивалась в ее быстрых руках. – Не хочу, чтоб тебя татары убили!
– Бог с тобой, Арина! Почему меня убьют?
– Убьют, я знаю – гадала. Не ходи, Юра, ты ж совсем молоденький! – и опять обняла, прижималась лицом к груди, повторяла: – Не ходи! Не хочу!..
Даже ласки Арины не прогнали жуткого холодка от ее пророчества, и неожиданно он отстранил ее руки, сдержанно сказал:
– Убьют, – значит, судьба. А я пойду. Дядька Фрол правильно сказывал: кто совесть хоть раз потерял, другой не купит. И што хуже, Арина, меня убьют аль басурман над тобой надругается, Уленьку твою к седлу прикрутит, Татьянку погонит бичом в степь?
– Нет! Что ты?.. Коли беда – себя порешу и сестер.
– Эх, Арина! – он, как ребенка, погладил ее по голове. – Не так-то легко себя порешить. Да и татарин не прост: упадет, как дождь слепой с неба ясного, не охнул – на тебе уж веревка.
– Юрко, милый, неуж силы убудет у князя, коли ты один не пойдешь?
– Один?.. Я – один, другой – один… Рать, она из воев строится. Ведает ли сам бог, какое копье по счету делает ее сильнее вражеской. Может, моего-то копья и недостанет нашим…
Она снова миловала его и говорила, говорила:
– Знала я, чуяла – не одни руки у тебя золотые. Гордилась, что ты, желанный мой, такой молоденький, первый на зов князя вышел и всех мужиков увел. Не ошиблось мое сердечко глупое, но не жалеешь ты меня, бросаешь, когда сама открылась.
– Аринушка! – взмолился Юрко. – Што же ты со мной делаешь? Неужто не понимаешь?!
– Ох, Юрок, все понимаю. Не верь словам глупым, иди, сокол мой, ничего не бойся – не возьмет тебя смерть от басурманской руки. Удержать хотела, затем и пугала. Да разве напугаешь тебя, желанный мой? Иди, я слово знаю, с тобой оно будет, от всякой беды оборонит. Вот возьми, здесь оно скрыто.
Девушка торопливо расплела косу, освободила ленту с привязанным косником, подала парню. С трепетом взял Юрко маленький треугольник, ощутил под шелком жесткую бересту. Гладкие бусинки, нашитые на шелк, холодили ладонь, поблескивали чистыми звездочками. Он поцеловал кооник и повязал ленту на шею.
– До смерти не расстанусь.
– А как воротишься, цветочек на могилку мою положи. Прощай, Юрко…
– Стой! – он догнал ее, сильно схватил за руку. Сумасшедшая эта колдуньина дочка. То его хоронила до времени, теперь себя укладывает в могилу. – В себе ли ты, Аринка?
– Кабы в себе, так первая не позвала бы, – сказала горько и зло. – Не дождаться мне тебя, Юрко, прошла моя воля девичья. Сказывать не хотела, да вырвалось. Гостит у нас мужик один, с-под самой Москвы, богатенький мужик, торговый. Бражку с тятькой пьют, обо мне сговариваются, пока мы тут милуемся…
Юрко молчал, не в силах сразу постигнуть всю меру несчастья. Да о таком не с Аринкой – с ее отцом говорить надо. Иной парень с девицей не один год милуется в хороводах, а глядишь – просватали ее и увезли в село чужое, в даль дальнюю. Свою же невесту он лишь на свадьбе увидит. И не помнит Юрко случая, чтоб кто-то в Звонцах восстал против родительской воли. Даже боярин в такие дела редко мешается, да отец Аринки и не боярский человек, он смерд вольный, у боярина спрашивать согласия на замужество дочери не станет.
– Сам сватает? – тихо спросил наконец.
– Сын у него жениться надумал. Не знаю, где он меня видал – чтоб у него глаза полопались! – я о нем досель слыхом не слыхала. Глянулась, вишь, ему, забыть не может. Тятенька мой и рад. Он что говорит: не дал бог сыновей, зато дочки одна другой краше. Повыдаю за богатых да и стану по зятьям ездить, меды попивать – так она, жизнь, и покатится масленицей.
Арина зло всхлипнула. Юрку хотелось приласкать ее, но что-то уже встало между ними, делая ее чужой и недоступной. Юрко хорошо знал хромого Романа – хитрого и упрямого Аринкиного отца. На работе пупа не сдернет, но своё вырвет из глотки. Малую услугу тебе окажет – потом вспомнит сто раз, и чувствуешь себя его пожизненным кабальником. Жена-знахарка оказывает услуги бескорыстно, он же тайком, будто от ее имени, мзду берет. Правда, жену он и побаивается больше княжеского пристава. Неудивительно, что дочери ему – товар. Первые две уж невесты, но и двух меньших он наряжает хоть дешево, зато ярко – чтоб сызмальства в глаза бросались. Вот и выглядел старшую купец.
– Што ж, родитель тебя не спрашивал?
– Он спросит! Сказал только: счастье, мол, в твои руки плывет, так ты отца не забывай. А мне омут милее того счастья.
– Бог с тобой, Арина!
– Кабы бог!.. Вот вы на битву смертную идете, а он-то, жених мой ненавистный, тоже в Коломну с родителем наладился – наживаться. С обозом едет. Отец его по дороге договаривается, кто зерно продаст. Князь большие деньги сулит поставщикам – он и нарядился. Тятька его нахваливает – вот человек разумный, ему и война – мать родна. Прежде-то все тебя мне хвалил, с того, может, и приглянулся поначалу… А нынче пришел тятька-то со схода, будто кобель цепной. И тебя, и всех охотников обозвал хвастунами – вот-де татары собьют с вас петушиный гонор. Может, злится, что его старостой не выбрали?
– Он же не боярский человек.
– Что с того? Старостой он и под боярина пойдет… Откуда свалился этот сват с его женихом постылым? Не видала ни разу, а уж всю меня выворачивает от него, ненавижу до смерти, будто червяк он ползучий, мокрица гадкая! С чего бы это?
– Эх ты, «колдуньина дочка»! – грустно усмехнулся Юрко. – Вот если б я теперь отказался в Коломну пойти ратником, ты бы и меня возненавидела, Аринушка… Сватовство не свадьба, когда она еще будет?! Вот ворочусь…