Великокняжеские значки увидели издалека на прибрежном холме. Дружинники встретили радостными криками:
– Тупик!.. Живой, черт!.. Выкупили?..
– Што я, товар? – Васька, смеясь, озорно поталкивал товарищей. – Сам убег, да вон еще князя с собой прихватил.
– Ай, сокол! – Никита Чекан, облапив, целовал в заросшие щеки. – То-то радости девкам московским – этикой красавец жив-здоров воротился.
– Плюнь через плечо, Никита, до невест еще звон сколько верст.
– Доскачешь на таком-то коне…
Никита осекся, встретясь взглядом с поседелым худым человеком из отряда Тупика.
– Осподи… Не сон ли?..
– Не сон, Никита, – тот с усилием улыбнулся. – Признал…
– Ваня! Копье!..
Старые товарищи обнялись, не пряча слез.
– С того света, што ль?
– Почитай, с того. Спасибо Тетюшкову, пособил. Четверо мы ушли, а было нас полтораста невольников, отданных Мамаем на избиение для потехи… Да што! После расскажу, мне бы теперь сотню – да с Мамаем переведаться.
– Даст тебе князь сотню, ныне большая нужда в начальниках.
– Где князь-то? – спросил Тупик.
– Эвон, ладьи провожает. Мужики не все плавать научены, так он следит, чтоб ладьи не перегружали.
– Едем к нему, князь Хасан, – позвал Тупик.
Воины с любопытством оборотились на стройного всадника в черной татарской байдане.
– Кто таков? – спросил Никита.
– Наш, татарин, – пояснил Копыто. – От Мамая ушел, лютый враг ему. И эти трое тож наши, нукеры князю.
Никита с сомнением покачал головой, тихо присвистнул.
– Приглядеть бы за таким-то «нашим».
– Не сомневайсь, – веско подтвердил Копье. – Видел его в бою – великий воин. С таким за радость почту стать рядом в битве…
Димитрий только что отругал начальника переправы за какой-то недосмотр, обернул к подъехавшим сердитое лицо, не меняя выражения, усталым, с хрипотцой голосом сказал:
– Явился, разбойник! Мало – на рожон лезешь, еще и от Мамая сбежал, шатаешься невесть где, а мне заместо тебя гонца выкупать пришлось. Довел Мамая – он, гляди, послов начнет сажать в яму. Вот Боброк те еще задаст покрепче мово, – и, широко улыбнувшись, по-товарищески обнял разведчика.
Васька, смущенный грубоватой лаской государя, удивленный тем, что Димитрий уже все знает, только и пробормотал:
– Вестника я привез, государь.
Димитрий Иванович внимательно посмотрел на Хасана темными строгими глазами, и тот, сняв шлем, поклонился, тотчас выпрямившись, назвал себя. Димитрий подошел вплотную к татарину, всмотрелся в загорелое лицо, в спокойные серые глаза.
– Вот ты каков, князь Хасан. Дай тя поцелую по нашему обычаю… Выходит, ты его из Мамаевой ямы вытащил? Я уж думал, Васька наш оборотень, коли ему удалось из самого Мамаева куреня удрать.
– Сам я, повелитель, свою голову чудом спас. Как меня Мамай помиловал за драку с темником Темиром, не пойму. Но оставаться нельзя было, и вестников всех отослал к тебе.
– А я тебя не виню – ты волен был уйти, когда захочешь, я свое слово помню. Горячности не одобряю, да сам давно ль был таким, как вы с Васькой! Весть твою последнюю с Тетюшковым получил, за то от русской земли спасибо. Теперь отдыхайте, вот закончим переправу – поговорим.
– Повелитель, отдыхать будем после битвы. Я должен сказать тебе важную весть.
– Ну-ка, – Димитрий дал знак отрокам отойти, Тупика удержал: – Говори при нем… А повелителем ты, князь, не величай меня, ладно? Я ж не бог.
– Да, государь. – Хасан покраснел.
– Ин и добро, – улыбнулся Димитрий. – Теперь сказывай.
– К Мамаю пришло десять тысяч наемников-фрягов, это сильная пехота.
– Пришли, стало быть.
– Они привезли метательные машины на колесах. Еще два десятка машин построено в войске Орды. От больших луков, которые натягивают пятьдесят человек, Мамай отказался – они громоздкие, а бьют слабее машин и на выстрел требуют много времени. Машины ведь тоже стреляют и копьями.
– Так.
– Начальник машин предложил Мамаю поставить их в один ряд против пешей рати и разбить ее строй тяжелыми свинцовыми пулями. Мамай, похоже, согласился. Когда машины появятся, надо послать конный отряд – разрушить их. В открытом поле от таких пуль нет защиты.
– Знаю. И за это спасибо, князь. Я велю предупредить всех воевод, чтоб следили. Какой награды ты хочешь?
– Ты достаточно наградил меня, государь. Но есть у меня три просьбы.
– Ну-ка?
– Первая: оставить меня в твоем войске. Вторая: дай мне сотню всадников. У меня пока трое татар, мало.
Димитрий улыбнулся:
– А третья?
– Плащ пурпурного цвета. Самому мне его здесь не найти.
– Почему пурпурного? – Глаза Димитрия совсем повеселели.
– Это любимый цвет моей матери. И в этом плаще меня видела Орда на празднике сильных. Пусть увидит теперь в битве.
Димитрий нахмурился.
– Тебе поберечься надобно, князь. И без того много рисковал головой для нашего дела.
– Это моя третья просьба, – твердо повторил Хасан.
– Добро, – Димитрий произнес свое «добро» с откровенным неодобрением: молодо, горячо, упрямо. Ему, тридцатилетнему государю, Васька Тупик и Хасан, которые были моложе всего на пять лет, казались юнцами.
– Мне, государь, хотелось бы узнать своих воинов, и они должны привыкнуть ко мне.
– Понимаю. Сотню получишь нынче. Ступайте в мою дружину, там ждите.
В тот же день к вечеру князь Хасан получил под свое начало сотню воинов в конной дружине большого полка. Тупик снова возглавил один из дозорных отрядов в сторожевом полку. Просился в крепкую сторожу Семена Мелика, узнав, что ей государь приказал: «Только своими глазами повидайте татарские полки», но главный воевода сторожевого полка князь Оболенский не пустил: довольно-де с тебя славы и риска, оставь немного другим. И Тупик, двигаясь с отрядом впереди сторожевого полка, сам теперь люто позавидовал старым знакомцам из сторожи Семена Мелика – Карпу Олексину и Петру Горскому, которые привезли Димитрию в Березуй важные вести и пленного мурзу. Тумены Мамая они увидели в трех переходах от верховьев Дона, на Кузьминой гати. Пленный снова твердил: войска у Мамая так много, что его нельзя счесть, но Димитрий теперь твердо знал – ордынская сила тоже имеет счет.
В Березуе русско-литовская рать Ольгердовичей наконец соединилась с войском Москвы. На подходе союзников им передали приказ великого князя разделить силы: Андрею Полоцкому стать в полк правой руки и принять командование им, Дмитрию Трубчевскому – занять место в промежутке большого полка и полка левой руки. Русские воины радостным кличем приветствовали братьев и союзников.
Через день войско вышло к Дону, опередив Орду. С тревогой всматривались ратники в ясную даль Задонщины, каждый гонец, приносившийся оттуда к воеводам, вызывал множество толков и вопросов. Что решат князья? Где противник? Дальше пойдет войско или станет заслоном от лютого ворога здесь, в преддверии Дикого Поля? Большинство склонялось к тому, что московский государь обложит полками левобережье Дона и не пропустит Орду в русскую землю – опытные воины знали, как удобно бить ворога на переправах. Старый Таршила не соглашался, задорил своих: «Пойдем за Дон, до Сарая и далее, где самая Орда заводится, – до великой стены». – «Какой стены?» – удивлялись ратники. «А есть там стена посередь степи, до самого неба. Когда ишшо люди сильно плодиться начали, они, штоб не воевать из-за земли, напополам ее разгородили: одна половина ихняя, хиновская, другая – наша. А потом Чингизка собрал Орду и велел ту стенку продолбить, с тех пор они захватывают чужую землю. Дак мы их обратно в ту дыру загоним, заделаем ее, уж тогда воротимся». Таршила посмеивался, ратники недоверчиво качали головами: «Брешешь ты всё, дед. Игде она, та стена, – до нее, поди-ка, и в год не доедешь?» – «А ты што, сидя за печкой, хочешь одолеть ворога? Они вон полсвета прошли, а мы што, хуже их? Пока волчье логово не разоришь, овечек не уберечь. Не ныне, так завтра до логова все равно добираться надо, коли жить хотим».