Куда же она попала на этот раз?
— Что это? — кто-то по-своему озвучил вопрос хриплым шёпотом. Странница, вздрогнув, обернулась. — Как глупо.
Она ошиблась, когда посчитала, что рядом никого нет. У мшистых камней — там оградка отходила в сторону, словно отрог от основного хребта — полулежала-полусидела златовласка. Сейчас, при свете умирающего дня она выглядела действительно жутко — теперь-то Дуне не приходилось удивляться своему страху, ибо его причина была видна невооружённым глазом. Сухая, морщинистая настолько, что не просматривались старческие пятна, кожа обтянула не плоть, а кость: с истончившихся пальцев упали колечки, тяжёлый браслет переломил запястье; колени торчали из-под юбки как угол обеденного стола под шёлковой скатертью; шея более походила на ветвь, желанное топливо для костра, а грудь с трудом поднималась, сдавленная лёгким ожерельем из речного жемчуга. Зубы, странно хорошие, прорвали такие раньше пухленькие, а теперь лишь один намёк на них, губы; скулы и подбородок отличала та же угловатая острота, что и колени; глаза, лишённые век, казалось, выкатились из орбит. И этот остов венчало нечто серо-белое и клочковатое. Златовласка внушала ужас куда больший, нежели скелет мастера Лучеля, ибо тот был всего лишь мертвецом, нечистью, когда женщина перед Дуней являлась обычным человеком — сверхновая от столкновения времён выпила жизнь из тела, позабыв прихватить дух. Странница вновь прикрыла рот ладонями, чтобы несчастная не заметила чужого испуга. Бедняжка.
— Боишься, да? — хмыкнула некогда белокурая некогда богиня. Откуда шёл голос — изо рта, шеи или дыры между рёбрами? — Боишься. Я бы тоже испугалась.
Последним мазком, подписью художника на портрете кошмара было платье. Оно не то что не испачкалось или порвалось, а даже не помялось.
— Я… я… — с трудом выдохнула Дуня. — Я позову на помощь.
Она заозиралась. Сумерки выползали из всех щелей змеями-тенями, они не спешили, определённо зная, что их господство будет коротким и не оставит по себе никакой памяти — так зачем же суетиться, бежать захватывать трон, когда можно спокойно, без треволнений пройти мимо, просто, без затей исполнив свою работу? Они проторят дорожку королеве-ночи, а утром верной свитой проводят в опочивальню. Однако, несмотря на небыстрое движение, темнота всё же сгущалась — замок, отгороженный от Дуни неосвещёнными хозяйственными пристройками, был виден уже лишь благодаря немалым размерам и огням в окнах-бойницах.
— Надеюсь, там не откажут иноземкам-путешественницам.
— Не откажут, Леска, — откликнулась златовласка. Странно, ей известно Дунино настоящее имя? Более-менее настоящее.
— Ты разве не признала замок?
— Нет, — путешественница прищурилась, вглядываясь в серую громаду. — Я сейчас, я быстро.
— Не надо, Леска, бесполезно. Поздно… — златовласка заговорила тише. Или во всём виновато уходящее солнце, которое вместе с красками забирало из мира звуки? Чтобы расслышать страдалицу, Дуня присела рядом и, поборов брезгливость — как же девушка себя в этот миг осуждала! но она ничего не могла с собой поделать, только заставить, — осторожно сжала руку женщины. Сухие веточки пальцев чуть заметно шевельнулись. Чуть заметно, благодарно. — Я мертва. Немного осталось. Ты меня похоронишь, обещаешь?
— Да.
Дуня не стала спорить, обрисовывать златовласке перспективы её ещё столетнего будущего. Кого здесь обманывать?.. Так они и сидели — в молчаливом полумраке. В какой-то момент девушка поймала себя на том, что чувствует лишь биении крови в своих пальцах. Всё?
— Как глупо, — нет, не всё.
— Что?
— Да всё, — златовласка снова утихла ненадолго. — Он ведь и впрямь носил бы меня на руках.
— Да.
— И ты меня пыталась отговорить, а я…
— Да.
— Теперь-то я понимаю, почему сделала всё, чтобы даже случайно не прикоснуться к ученице, — она горько усмехнулась, — и к наставнице… Скажи, отчего я не помню того парня?