Меня мучают сны о нормальной жизни дома — с чтением газет по утрам, прогулками по Ричмонд-парку, посещением церкви, — и, просыпаясь, я прихожу в отчаяние, пусть даже трудно теперь представить, как я вернусь домой, где мне, боюсь, жить обычной жизнью больше не придется никогда.
Ночью, кроме снов, меня преследуют мотыльки. Они бьются о стекло моего фонаря, о дверь и крышу, пытаются проникнуть внутрь — со своими липкими хоботками, пыльными крыльями, они так и ждут, чтобы залететь в глотку и задушить меня. Это такие уродливые твари по сравнению с моими нежными бабочками — даже не верится, что и те и другие принадлежат к одному и тому же классу чешуекрылых. Здесь, в Бразилии, я почти приблизился к своей цели, но эти джунгли и их обитатели замышляют что-то против меня. Это письмо у меня заберут и отправят, поэтому я не могу вам многого сказать. Но я очень близко, мистер Райдвел, и если мне удастся преодолеть все препятствия, то мы с вами будем очень довольны. А пока — благодарю вас за терпение. Я накапливаю материал для следующей партии груза, но еще не готов отправить его вам.
Он заклеил конверт и оставил его на письменном столе для Антонио, чтобы тот забрал его, когда отправится в очередной раз в город, затем лег в свой гамак, совершенно обессиленный. Это была не просто усталость — временами лихорадка возвращалась к нему, и он мог проснуться среди ночи, дрожа от холода. Однажды ночью он пробудился и увидел, что, сорвав с себя и покрывала, и одежду, лежит совершенно голый, весь в жару. Кто-то склонился над ним и нежными движениями утирает ему лоб прохладной тканью..
— Софи?
— Нет, дорогой, это я, Клара.
— Как же твой муж? — пробормотал он, нащупывая простыню вокруг себя.
— Тсс, — сказала она. — Я здесь, чтобы ухаживать за тобой — с его благословения. Тебе скоро будет лучше.
Когда Томас смог встать с постели, то узнал, что Джордж тоже заболел вскоре после него, но остальным удалось избежать лихорадки. Эрни сказал, что им двоим не повезло — в этой части джунглей было мало москитов, но они почти наверняка являлись носителями малярии. Томас еще раньше прекратил принимать хинин из-за вызываемых им сновидений, но Джордж уверял, что не прекращал его принимать.
Однажды утром Томас лежал в своем гамаке, а дождь тем временем стучал по крыше и лупил по земле, во дворе снаружи. В такую погоду почти нет шансов найти бабочек, с прискорбием думал он. Они прячутся во время дождя, и редко кого можно поймать. Он упустил свой шанс.
В дверь к нему постучали, и вошел Сантос. Томас приложил усилие, чтобы принять сидячее положение, но гамак бешено извивался, под ним и грозился сбросить его с себя.
— Не надо вставать, мистер Эдгар, — сказал Сантос.
Он придвинул к себе стул, стоявший у письменного стола Томаса, и сел неподалеку. Он сжимал что-то в руках — небольшую коробку.
Теперь, когда в голове у Томаса прояснилось и приступы лихорадки отпустили его, он объяснял себе, что долина бабочек ему привиделась, это была галлюцинация. Сантос приехал в лагерь лишь вечером того дня, и, конечно, он не мог найти его и отпустить бабочку. Но сколько бы он ни твердил себе это, сколько бы ни ругал себя за то, что поверил в видение, — что-то снедало его изнутри, мучило его. Ему все же очень хотелось поверить, что она существует. Она в самом деле существует.
В хижине стемнело от дождя, а воздух был плотным и горячим.
— У меня есть кое-что для вас, — сказал Сантос — Думаю, вы будете очень рады.
Он разжал пальцы и снял крышку с коробки. Вручил ее Томасу — тот взял коробку и заглянул в нее при тусклом свете. Там, неумело посаженная на булавку, со сломанной грудной клеткой и перекошенным тельцем, находилась мертвая Papilio sophia. Горячие слезы навернулись на его глаза, и он крепко сдавил веки, чтобы зрение прояснилось.
— Вы нашли ее, — прошептал он.
— Да, — сказал Сантос и тихо засмеялся.