— Она… моя?
— Ваша, мистер Эдгар? Пожалуй, да. Я сам поймал ее этим утром, когда ходил с доктором Харрисом по лесу. Она великолепна, не правда ли? Это мой подарок вам. Надеюсь, вы назовете ее должным образом.
Голова Томаса резко покачнулась, когда он поднял взгляд. Легким стало нечем дышать.
— Должным образом? Но я уже выбрал для нее имя.
Голос его звучал совсем слабо в тесном воздухе хижины, который ходил волнами от сырости, пока дождь лил темными потоками снаружи.
— Разумеется, при условии, если бы вы нашли бабочку. Но, как видите, ее нашел я.
Ровным голосом он констатировал факт, не выдавая никаких эмоций. Если он вообще был на них способен.
Сантос потрепал его по плечу.
— Я оставлю вас наедине с предметом ваших вожделений, — сказал он. — На вашем месте я бы хорошо подумал, как ее назвать. Мое имя Жозе, как вам известно, если вам это поможет.
Он встал и в два шага покинул комнату.
Томас откинулся на спину, все еще держа коробку в руках, и уставился в потолок. В голове у него царил туман, и он боялся, что не сможет принять правильное решение. Смешанные чувства охватили его, никак не удавалось разобраться, что же он ощущает на самом деле. Бабочка у него. И все же она… не его. Сантос украл ее. Даже если он не украл саму бабочку, то украл у него славу. Эта мысль полностью завладела Томасом.
Без открытия этой бабочки ему стало незачем жить. У него ничего нет за душой. Он вернется домой просто с коллекцией насекомых, чтобы продать ее какому-нибудь жирному богачу, который не знает, как отличить парусника от морфиды.
Эту бабочку он привезет домой лишь для того, чтобы показать: вот та легенда, за которой он гонялся. И он даже не сможет назвать ее в честь жены. Назвать бабочку в честь Софи — только это могло спасти его от иссушающего чувства вины, а теперь он не сможет ей этого дать. Она обманута и взамен ничего не получит, кроме мужа-неудачника. Еще одна слеза выкатилась из глаза и скользнула вниз к уху; ему стало щекотно. Он горько усмехнулся. Эта особь даже не в очень хорошем состоянии. Он снова поднес бабочку к глазам, чтобы лучше разглядеть. Черные крылья порваны, а тельце сломано почти пополам. Как если бы Сантос наступил на нее, чтобы поймать, или палкой сбил ее на землю. Что-то еще в ней было не так: она гораздо меньше размером, чем он ожидал. Наполовину меньше его руки. Ту, которую он поймал на поляне в лесу — даже если ему все это привиделось, — нельзя было назвать гигантской, но для бабочки она была все же очень большой. И по слухам выходило, что она огромная, и… еще кое-что. Это даже не Papilionidae — она вообще другого вида. На раздвоенном хвосте никаких замысловатых украшений — просто скучный смокинг, а не хвост бабочки. Желтый цвет очень бледный, почти белый, а черный…
Томас скинул ноги с гамака. Покачался немного, пока кровь не отхлынула от головы, но хлопанье крыльев наполнило уши и било в глаза. Он прижал кончики пальцев к векам, чтобы успокоить глаза.
Черный цвет тускл и водянист и совсем не переливается, как следовало бы, — во всяком случае, он так себе это представлял. Этот цвет должен быть похож на лужицу разлитой нефти — черную по своей сути, на поверхности которой мерцают, играя, зеленоватые и голубоватые блики. Черная пара крыльев свисает ниже той, что с другой стороны, — словно под собственной тяжестью. Он пригляделся поближе и, подцепив булавку, которой была приколота бабочка, вытащил ее. После этого бабочка утратила половину своего туловища, но Томас уже не волновался по этому поводу. На дне коробочки, на месте, скрытом от глаз черными крыльями, он увидел два пятна. Чернильных. Крылья бабочки, оказывается, погрузили в чернила, и тот, кто так грубо посадил ее на булавку, даже не стал дожидаться, пока они высохнут.
Он взревел и швырнул коробку в стену хижины.
Дождь утих, и Томас выскочил наружу, где прояснилось. У входа в свою хижину стоял Эрни — только взглянув на лицо Томаса, он согнулся пополам от смеха. Томас пошел на него, как в бреду, не чувствуя под собой ног, стиснув руки в кулаки.
— Это всего лишь шутка, старина, — произнес Эрни, теперь уже выпрямившись, утирая слезы в уголках глаз. — Идея Сантоса.
Томас едва стоял там, без сил — ярость, клокотавшая в груди, сошла на нет.
Один за другим остальные мужчины показались из своих хижин. Джордж был бледен и осунулся после болезни; Джон своей фигурой закрыл весь дверной проем, лицо его пряталось в тени от ладони, прижатой ко лбу. Даже Педро, повар, стоял в дверях кухни, просто вытирая руки о тряпку. Только Сантос улыбался вместе с Эрни. Клара тенью маячила за его плечом — она смотрела на Томаса, с лицом, осунувшимся от печали.