— Я — эгоцентрична? Да я же о тебе беспокоилась все это время! Все вокруг уже знают о вас двоих. Весь Ричмонд только вас и обсуждает. О чем вы думали?
— Это ты мне скажи, о чем думают другие! — говорит Агата. — Будь я замужем, никто бы даже не задумывался, есть у меня любовник или нет. Это было бы просто в порядке вещей. Так нет же. Все вокруг…
Она всплескивает руками в притворном ужасе, а затем начинает обмахиваться воображаемым веером.
— Речь идет о благоразумии, — произносит Софи.
— То есть надо обманывать, хочешь сказать?
— Скрывать секреты? Как твой Томас и его любовница?
Громкость собственного голоса Софи удивляет ее саму.
— Как ты смеешь говорить о нем в таком тоне? И как посмела вообще упомянуть о ней?
— А что? Значит, ты делаешь вид, что этого не было?
— Он мой муж. И тебе нет до этого дела.
— Но у меня есть дело до тебя. Взгляни на себя! Ты все хандришь. Разозлись на него! Накричи! Сделай что-нибудь! Если отгонять эту мысль, делать вид, что ничего не было, дело кончится тем, что ты превратишься в обычную несчастную замужнюю женщину, вроде тех, что проводят все дни напролет у окна, потому что им нечем дышать. Вы перестанете выходить в свет и разговаривать друг с другом. И ему от этого, конечно же, не станет лучше.
— Как ты можешь говорить такие вещи? Я же стараюсь! Я же… просто… стараюсь.
Слезы подступают глазам, и она валится без сил на скамейку. Агата трогает подругу за плечо, но Софи отталкивает ее с яростным «Нет!» — как будто это Агата виновата, что боль разрывает все тело на части. Она чувствует, что Агата не сводит с нее глаз — ее подруга, которая никогда не предаст, не оттолкнет. И, видя вновь протянутую к ней руку, Софи не сопротивляется: она падает в объятия подруги и рыдает, пока не заныло в груди, пока отовсюду — из носа и изо рта — не начинает течь ручьями, как из глаз. Платье Агаты уже промокло, но Софи знает, что кому-кому, а Агате на это наплевать.
На этот раз она плачет, потому что ей жалко себя — из-за неверности Томаса, из-за того, что он молчит, и того, что скрывается за этим молчанием. Она льет слезы но той жизни, к которой привыкла когда-то и которую у нее теперь отняли. Они сидят так несколько минут, наконец жар в груди Софи остывает, а дыхание успокаивается. Наверное, слезы иссякли, думает она. Еще немного такого неистового плача, и голова бы просто взорвалась. И Агата права: она действительно словно пребывает в ступоре — как ее муж. Его болезненное состояние грозит вытянуть из нее все соки, окрасить ее существование в скучные цвета серых оттенков — нельзя этого допустить.
Она отрывается от плеча подруги и утирает слезы. В эту минуту она поднимает глаза на дом и замечает быструю тень, отпрянувшую от окна в комнате Томаса. Пусть видит.
Они сидят молча еще некоторое время. Агата сжимает ей руку. Затем начинает говорить:
— Моя дорогая, прости меня, мне так жаль. Я не хотела говорить такие ужасные слова и делать тебе больно, но ты…
— Нет, ничего, я понимаю. Я судила тебя, когда следовало оборотиться на себя. И ты прости меня.
Все эти разговоры о благоразумии… Неважно, что думают другие люди.
Она вспоминает, как сама повела себя, когда пошла к капитану Фейлу в тот день, и испытывает досаду. О благоразумии с ее стороны не могло быть и речи. Правда, она тогда была в расстроенных чувствах, сама не своя. И все-таки как легко находить оправдания собственным поступкам.
— Я знаю, тебе нелегко было тогда — вывести Томаса на люди в таком состоянии, — говорит Агата. — Но этот случай на лестнице…
— О, не напоминай мне об этом.
Софи откидывается на спинку скамьи и закрывает лицо руками.
— Но тебе не кажется, что все к лучшему, Медведица? Это же хорошо, что он так рассердился. Роберт сказал мне потом: ему показалось, что Томас был готов ударить того типа в лицо.
— И ты считаешь, что это к лучшему? Все стало только хуже! Весь город теперь думает, что он сумасшедший. Как только мой отец узнает об этом — сразу же будет здесь и отправит Томаса в какую-нибудь лечебницу, чтобы оградить меня от опасного душевнобольного.
— Ерунда. Томас в жизни тебя не тронет, и вообще никого.
— Знаю. Но другие люди — нет. Все будут думать, что он не в состоянии меня содержать.
— Да хватит тебе волноваться о том, что думают другие. Он по-прежнему работает, значит, по-прежнему сможет заботиться о тебе.
Софи скрещивает на груди руки.
— По-прежнему работает? Да он только и делает, что работает. Сидит в кабинете весь день. Иногда пропадает в парке; конечно, я рада, что силы к нему возвращаются, но это все равно что жить с привидением. И это заботой обо мне не назовешь.