Она проводит рукой по груди, сохранившей округлые, полные формы, по холодным соскам. Думает о муже, лежащем в постели в одном нижнем белье. Вспоминает запах, представляет себе его обнаженную спину. Что бы Агата сделала прямо сейчас, будь она на ее месте?
В комнате Томаса темно и слегка пахнет говяжьим бульоном. Он дышит ровно, но громко. Она подкрадывается к краю его кровати, откидывает одеяло и проскальзывает к нему в постель. Он вздрагивает и просыпается, когда она трогает его за грудь, где аккуратно сложены обе руки.
— Тсс, — шепчет она. — Это всего лишь я.
Ей не видно его лица, на котором, скорее всего, написана тревога, но, лаская грудь мужа, она представляет себе, что отгоняет от него все страхи прочь.
— Все будет хорошо.
Она поглаживает ему грудь круговыми движениями, проводит пальцами вокруг сосков, касается рук, ладоней. Она ведет пальцы ниже груди, к животу — туда, где из-под штанов выбивается полоска пушистых волос. Он вздрагивает от ее прикосновения. Она прижимается к нему и целует в шею, затем в щеку и, наконец, в губы. Тело его остается неподвижным, но всего на секунду, после чего он открывает рот, и она запускает в него язык, тянется кончиком к его языку. Он отвечает на поцелуй, сначала ртом, а потом обнимает ее, когда она придвигается к нему. Обеими руками она стягивает с него штаны, придавливая его всем своим весом. Видя, что он возбуждается и плоть его наливается кровью, она припадает к нему сверху, прижимаясь сосками к его груди. Рукой она направляет его, чтобы он оказался в ней.
Стон вырывается из его груди. А может, за ним прозвучит и слово?
— Скажи мое имя, — шепчет она, но он молчит.
Она двигается вперед и назад, чувствуя под собой, как нарастает его возбуждение. Трогает себя так, чтобы усилить каждое движение вперед, а когда он сильнее сжимает руками ее бедра, Софи пронзает очередная волна желания, на этот раз теплая и приятная — она поднимается от нижней части живота до самой макушки и стекает по внутренним сторонам рук. Она кричит за них двоих и падает на мокрую от пота грудь своего немого мужа.
Она просыпается среди ночи — ей приснилось, что она лежит на краю глубокого колодца. Шарит рядом рукой — Томас исчез. После того как они занимались любовью, он повернулся к ней спиной, и ее радость упала, как стрелка барометра. Теперь его нет в постели, его вообще нет в комнате. Тело ее напоено, руки и ноги расслаблены, движения свободны. Но внутри у нее снова нарастает сомнение — она физически ощущает, как оно твердым круглым камнем перекатывается в кишках. Как долго это будет продолжаться? Эти метания между надеждой и жестоким отчаянием? Она хочет — нет, ей просто необходимо оставаться для него примером оптимизма, но у нее не хватит сил постоянно лелеять свои надежды, чтобы потом их швыряли ей в лицо, как сейчас.
Хватит, приказывает она себе. Мы добились хоть какого-то, но прогресса — это так. Три недели назад она не могла и мечтать о том, чтобы забраться к нему в постель, как сегодня. Его тело тогда было хрупким, как высушенная трава; теперь он поправился, и раны зажили. Она до сих пор помнит тепло его огрубевших рук на своей спине, как он шершавыми кончиками растрескавшихся пальцев водил по ее позвонкам. Ему уже лучше. Ему уже гораздо лучше. Он даже звуки издавал, не так ли? Это лишь вопрос времени — и его стоны обратятся в слова.
Она садится в постели и прислушивается — в полной темноте царит полная тишина. Томас оставил одеяло со своей стороны откинутым, и простыня отдает холодом и сыростью. Она выбирается из постели и оборачивается простыней.
Ноги ее мягко ступают по лестнице, совершенно бесшумно. Весь дом погружен во тьму, и только слабая полоска света пробивается в коридор из-под двери кабинета Томаса.
Она, толкая, открывает дверь и видит мужа — он снова сидит, согнувшись над столом, и работает. Часы в углу показывают время — два ночи.
— Томас? Дорогой? Уже поздно.
Она потирает глаза. Он не оборачивается.
Она подходит к мужу и кладет руки ему на плечи, но он никак не реагирует. Перед ним на столе стоит один из его ящиков Брэйди, наполовину заполненный бабочками — внешне все одного и того же вида, лишь незначительно отличающиеся размерами и расцветкой. Под каждой особью аккуратно прикреплена этикетка с небрежным почерком Томаса, и рука у него дрожит, пока он скальпелем поправляет новую этикетку под бабочкой, которую только что посадил на булавку. При тусклом свете ей не удается разобрать латинское название бабочки. Впрочем, они все выглядят одинаково. С какой стати ему надо возиться с таким количеством одинаковых бабочек? Наверняка он продаст их, не будет же хранить все это у себя? Она стоит позади него, посылая ему через руки тепло и любовь, но он продолжает сидеть к ней спиной, ничем не показывая, что знает о ее присутствии, полностью сосредоточенный на ящике с насекомыми. Он даже покинул постель, которую она делила с ним, после того как она отдала ему всю себя, — и все ради того, чтобы быть с этими противными созданиями.