Она отталкивается от него ладонями так, что он промахивается и роняет этикетку. Но он по-прежнему не замечает ее — просто подбирает листок и заново устанавливает на место. Софи отступает от него и ждет, давая ему последнюю возможность сделать хоть что-то — например, сказать что-нибудь, — после чего идет наверх, держась за живот, и возвращается в собственную постель.
Она проваливается в полусон, не переставая слышать звуки в ночи, стук веток сливы в окно, осознавая в итоге, что светает, — но все это сопровождается мыслями и образами, которые превращаются в абсурд. Она видит перед собой спину Томаса, но оказывается, что это отец сидит за письменным столом; чувствует, как нянюшка берет ее за руку костлявыми пальцами; затем все куда-то пропадает, и она просыпается. Бабочки хлопают крыльями у нее над ухом и исчезают. Она ощущает прикосновение Томаса к своей спине, но она — это уже не она, а другая женщина, и он занимается с ней любовью так, как должен был бы заниматься только со своей женой. Она взвешивает. Те незначительные намеки, которые Томас подавал ей, и все, что прочитала в его журналах, и сказанные агентом слова о письмах, которые он получал. Но поскольку полусон затуманивает мозг, она теряет ход размышлений, забывает, о чем думала, и начинает думать о чем-то другом. Одна только мысль приходит к ней снова и снова: «Он любит бабочек больше, чем меня».
Уже перед самым рассветом она слышит, как Томас поднимается по лестнице и идет к себе в спальню. К тому моменту, когда пепельно-серый утренний свет начинает пробиваться сквозь шторы, от этих видений в полудреме все внутренности у нее стягивает в тугие узелки. Ей никак не удается уснуть, ни на боку, ни на спине: лежать в постели неудобно, кожа чешется, и в любой позе все части тела мешают друг другу. С таким же успехом она могла бы лежать на сырой и твердой земле, где по ногам ползают муравьи. Может, тогда Томас обратил бы на нее внимание.
Она подносит согнутый палец ко рту и прячет голову под одеяло. Издает приглушенный крик — чтобы хоть как-то снять напряжение, накопившееся внутри. Молотит ногами под одеялом. Томас и его бабочки. Томас и его другая женщина. Как если бы он считал женщин бабочками, которых можно поймать и посадить на булавку, — безжизненные, прелестные создания, предназначенные для того, чтобы ими любоваться, вроде той голубой, что он ей подарил. Она не желает быть частью его проклятой коллекции лишь ради того, чтобы он уделял ей хоть чуточку внимания, — в одном ряду с той, другой женщиной, и кто его знает, сколько их было у него еще?
Что ж, она бессильна сделать что-либо с той самой женщиной, но бабочки-то находятся здесь, в ее собственном доме? — как они ее раздражают!
Забыв о том, что надо умыться, она, как была в ночной рубашке, уверенными шагами направляется вниз, в кабинет Томаса. Ящики, наполовину опустевшие, теперь уже не такие тяжелые, как раньше, и она тащит первый из них волоком наружу — через буфетную, на задний двор. Она опрокидывает ящик набок, и оставшиеся в нем коробки вываливаются на траву. Сверху на них сыплются опилки.
Ей приходится сделать несколько заходов, чтобы принести остальные ящики, даже те, что уже были пусты, а также выдвижные ящики Брэйди, стоявшие на письменном столе. Остальные закрыты на ключ, и она, собравшись было потащить целиком весь шкаф, сразу же понимает, что не сможет сдвинуть его с места. Коробки с отсортированными образцами все еще разбросаны повсюду — валяются на полу, стоят на полках. В своем саду она сооружает башню из бабочек и на мгновение жалеет о том, что должно сейчас произойти. Но она знает, что это все к лучшему.
К основанию всей кучи она подкладывает тряпку, смоченную керосином, — опилки легко воспламенятся, а ящики сухие, как бумага. Она чиркает спичкой дрожащими руками, и та ломается. Еще одна мысль приходит ей на ум: она занималась любовью с Томасом, но он-то, наверное, думал о той женщине из Бразилии. Ведь было темно. Он мог вообразить, что это она была на нем сверху, а не Софи.