Агата прячет портсигар в сумочку, подходящую к ее новой шляпке, которую она сама украсила шелковыми цветами на прошлой неделе, и отправляется в дом к Софи. Она чувствует себя немного виноватой, поскольку в ее планы не входит долго задерживаться у подруги; она использовала Софи как предлог, чтобы уйти из дома, но на самом деле собирается провести вторую половину дня с Робертом. Этот обман еще больше заставляет ее нервничать.
Мэри открывает дверь и ведет Агату в гостиную. Софи поднимает взгляд — щеки ее бледны. Похоже, она давно не гуляла на свежем воздухе. На ней совершенно невзрачная кофта и юбка из груботканого хлопка, напоминающего дерюгу; Агата заключает, что она только что вернулась из церкви. Колени ее, наверное, стерты в кровь — так часто и подолгу она молится за своего мужа. Волосы собраны в тугой пучок, совершенно вразрез с современной модой, эта прическа делает ее похожей на строгую школьную учительницу. Агата просто поражена — впечатление такое, что подруга сама себя наказывает.
Софи выглядит такой апатичной, у нее как будто нет сил и желания встать и поприветствовать подругу, поэтому Агата сама подходит, чтобы поцеловать ее, и садится рядом.
Она наклоняется вперед.
— Ну и где же он? — шепотом спрашивает она.
— Все еще в постели, — отвечает Софи. — Он встает ближе к вечеру, и мы вместе ужинаем. Но доктор сказал, нужно оставить его в покое. И наблюдать…
Она подносит руку к лицу и трет воображаемое пятно на лбу.
— И наблюдать, насколько это поможет ему в его состоянии.
Агата резко откидывается в кресле, и руки ее безвольно свешиваются по сторонам. Софи чрезвычайно расстроена; она даже ничего не сказала о новой шляпке. Обычно любую деталь ее гардероба подруга отмечала остроумной шуткой.
— Софи Медведица. Моя Софи Медведица…
Она замолкает.
Софи кивает, словно в ответ на незаданный вопрос.
— У меня все хорошо. Только устала немного, вот и все.
Она выдавливает из себя слабую улыбку и натужно улыбается шире, когда Мэри приносит поднос с чайными принадлежностями.
— Благодарю, Мэри. Поставь сюда, пожалуйста. Я сама буду наливать.
Мэри, пятясь, выходит из комнаты. Она очень старается делать все как можно более незаметно, и у нее это получается. Агата провожает служанку признательным взглядом и берет чашку, снова обращая все свое внимание на Софи.
— Что же дальше? У тебя есть какой-нибудь план?
— Доктор Диксон сказал, что мне нужно найти к Томасу подход, а для этого делать все, что ему нравится. Например, гулять с ним в парке.
— Он что, еще не был там? Но ведь он всегда…
— Раньше — да. Но сейчас — нет, еще не был.
— А что его брат? Что Камерон?
— Он за границей. Я написала ему, но пока что не получила ответа. Вот, посмотри, что у меня здесь.
Софи достает из кармана юбки сложенный лист бумаги. Агата не перестает изумляться тому, как Софи извлекает из своих карманов различные предметы: это может быть и носовой платок, и письмо, и книга, а однажды она увидела, как из ниоткуда возник зонтик, и была склонна считать, что и его Софи прятала все это время в своих юбках.
На сей раз письмо. Софи передает его Агате, которая мгновенно узнает этот противный убористый почерк.
— Это же от твоего отца, — говорит она. — Ты сообщила ему, что Томас вернулся?
Софи кивает.
— Пришлось. Он мог услышать об этом от кого-нибудь другого. Я написала ему сразу же.
— А ты рассказала ему?..
— Нет! Боже сохрани. Чтобы он опять был недоволен? Фу! Я этого не выношу.
— Что ты ему рассказала?
— Ну, вообще-то я написала ему, что переехала из твоего дома опять сюда.
—. О да. Ложь во спасение.
Они придумали эту ложь — что Софи переехала жить в семью Агаты, — чтобы рассеять опасения мистера Уинтерстоуна. Он не мог примириться с тем, что его дочь покинута мужем и живет одна. Но и Агата, и Софи уверены, что, если бы он действительно беспокоился о благополучии своей дочери, они не стали бы его обманывать; Софи не покидало убеждение, что он больше заботится о приличиях, нежели о чем-либо другом. Мысль о том, что его дочь все это время продолжает жить одна в доме, могла привести его в ярость. Впрочем, в этой лжи есть доля истины: Софи действительно проводит очень много времени в семье Агаты — она даже отмечала с ними Рождество.