— Как ты себя чувствуешь, Томас, тебе лучше?
Она ждет, что он будет смотреть в сторону, вопреки ее надеждам. Но он поднимает на нее глаза, и взгляд его смягчается. А потом — она не уверена; но ей так кажется — он слегка кивает.
— Дорогой!
Она бросается к нему на шею. Ожидает, что он последует ее примеру. Щекой она чувствует, как горит его лицо; она уже не помнит, каким жарким может быть тело другого человека. Но он остается неподвижным, и Софи слишком поздно понимает, что совершила ошибку. Она отодвигается от него. Томас заливается румянцем, сжимая в руке горсть земли с кусочками коры. И молчит.
Но ведь это только начало, твердит она себе. Начало?
Два дня спустя Софн открывает дверь перед отцом. Чарли Уинтерстоун с важным видом стоит на пороге — несмотря на теплую погоду, в плаще поверх серого костюма и в перчатках. Он снимает шляпу и кивает.
— Софи.
— Отец. Прошу вас, входите.
Она делает шаг в сторону, и он идет мимо нее в переднюю. Она улавливает слабый запах мыла, замечает свежий след пореза от бритвы чуть ниже аккуратно подстриженной бороды.
— А где Томас? — спрашивает у нее отец, кладя шляпу на подставку. — И эта твоя девчонка?
— Мэри, — подсказывает Софи. — У нее сегодня выходной. Чай уже готов.
Она могла бы, не глядя на часы, сказать, что сейчас ровно одиннадцать часов: сколько она помнит своего отца, на любую встречу он прибывает в строго назначенное время — ни раньше, ни позже. Готовя чай, она нисколько не боялась, что он остынет к приходу отца.
В гостиной она наконец отвечает на его вопрос.
— Боюсь, у меня не очень хорошая новость, отец. Томаса вызвали по срочному делу. Утром пришла телеграмма, и ему пришлось ехать в Лондон, чтобы встретиться с кем-то в Музее естествознания.
— О, очень жаль, — говорит он. — Не думаю, что смогу еще раз приехать в ближайшие несколько недель.
Голос его кажется мягким, но глаза смотрят осуждающе. Она ерзает в кресле. Несколько недель. Значит, у нее еще есть время.
— А что отец Агаты? Здоров?
— Да, здоров, я полагаю.
— Ты поблагодарила его за то, что он позволил тебе жить у них так долго? Наверное, мне тоже следует его поблагодарить.
— Не стоит. Вся их семья знает, что мне было с ними очень хорошо.
В этих словах почти нет никакого обмана. Софи много времени проводила в их доме, а рождественские праздники доставили такое удовольствие, которое ей никогда не забыть. В семье Данне царит тепло: это узы, связывающие между собой Агату, родителей и ее младших брата и сестру. Агата нещадно дразнит своих младшеньких, и дом наполняется визгами и воплями, и мистеру Данне ничего не остается делать, как покрикивать на них, чтобы они вели себя тише, но в голосе его никогда не услышишь гнева. Никто из них даже не надеется, что Агата, будучи на выданье и имея успех среди молодых людей, переборет свой необузданный характер. Софи знает, что многие люди, живущие по соседству, неодобрительно относятся к мистеру Данне, к его жене, наполовину цыганке, и к банде их горластых детей, но все они слишком пассивны, чтобы что-то предпринять, и просто молча терпят это семейство.
Мистеру Уинтерстоуну приходится довольствоваться тем, что на вопросы о путешествиях мужа отвечает Софи. Она, как может, придумывает истории, опираясь на письма, которые получала в первое время от Томаса.
— А он нашел свою бабочку? Ту, что сделает его знаменитым?
Он выдвигается всем корпусом вперед, страстно желая услышать ответ. Просто жаждет, думает она.
— Нет, не нашел.
— Понятно, — говорит отец и откидывается в кресле.
Похоже, его жажда утолена. С тяжелым сердцем Софи понимает: это именно то, что отец хотел от нее услышать; он все время ждал, чтобы муж ее хоть в чем-то, но потерпел неудачу.
— По крайней мере, — выдавливает она, — он мне об этом не рассказывал. Но у меня такое чувство, что дело, по которому он уехал в Лондон, может быть как-то связано с этим. Томас не распространяется по этому поводу. Вероятно, он готовится объявить официально, поэтому вынужден хранить молчание.
— Вероятно.
Отец поглаживает рукой бороду, избегая смотреть ей в глаза.
Она вспоминает их неприветливый дом в Кингстоне, где все ходили на цыпочках, крепкую руку нянюшки, которая тянула ее прочь от дверей отцовского кабинета. Софи всегда удивляло — как эта мускулистая и суровая на вид женщина могла быть такой нежной и ласковой. Нянюшка не имела привычки говорить, что любит детей, но когда она заключала Софи в свои объятия, им было так уютно — они подходили друг к другу, как ключик к замочку.