Томас снял с себя остальную одежду и надел ночную рубашку, после чего преклонил колени на циновке рядом с гамаком, чтобы помолиться. Окончив молитву, он снова вспомнил ту сцену на корабле, когда Лили наклонилась к нему. У него перехватило дыхание, стоило ему явственно представить себе кожу вокруг женского соска — нежную, как крылышко мотылька. Его передернуло.
«И прошу тебя, Господи, — закончил он, — даруй мне силы утвердиться в моей вере».
Чем ближе они оказывались к Манаусу и чем больше Томас узнавал об этом городе, тем тревожнее становилось у него на душе.
Всю последующую неделю четверо мужчин вместе занимались исследованиями. В ясные дни они вставали в шесть утра; пока все собирали снаряжение, повар готовил им завтрак в небольшой хижине, приспособленной для этих целей. Затем они, в сопровождении Пауло и еще одного индейца-проводника, которого тоже нанял Антонио, отправлялись в путь по нехоженым тропинкам, ведущим через пустынный кампос, усеянный валунами и низкорослым кустарником, прямо в места, где начинался лес. В какие-то дни они проходили по нескольку миль вдоль берегов реки, где не было недостатка в чешуекрылых. Джордж продолжал охотиться на жуков, но помимо них его занимало и множество других видов насекомых — вроде ос и пчел-каменщиц, сверчков и муравьев. Он по-прежнему считал себя ответственным за сбор змей и ящериц и в конечном счете все же пустил в ход свое ружье, с которым никогда не расставался. Это случилось, когда он заметил жакуару, большую ящерицу, — она бежала совсем не грациозно, но очень шумно. Шансов у этого существа стать приличным чучелом, достойным Бразилии, было совсем немного, и при этой мысли Томас почему-то испытал некоторое удовлетворение. Джордж по-прежнему рявкал на Томаса, если считал, что тот делает что-то не так, — то он, по его мнению, чересчур небрежно обращается с какой-нибудь бабочкой, то действует слишком неуверенно.
Довольно часто они разделялись и шли каждый в своем направлении, затем объединялись, чтобы перекусить где-нибудь в тени леса: там они пережидали самое жаркое время дня — курили сигареты, лежа на спине, а над их головами протекала жизнь обитателей тропического леса. Голубые и черные морфиды, некоторые размером с дрозда, барражировали над их укрытием, а Томас с удовольствием лежал на спине и наблюдал за тем, как они резко теряют высоту и планируют, при этом у него не возникало ни малейшего желания вскочить с места, чтобы преследовать их или заманивать. Он недавно обрел ценнейший экземпляр, радости от этой добычи ему хватит еще надолго: это Callithea sapphira, с напылением из черных точек на нижних крыльях и искрящейся каймой на верхних. Он уже поймал одну самку, которая летала ниже самца, однако для того, чтобы заполучить самого самца, ему понадобилось, бы лезть на дерево, увертываясь от жалящих насекомых. Прождав около часа, когда прекрасное создание окажется в зоне досягаемости, он ухитрился накрыть это существо самодельным сачком на длинном шесте. Даже если ему больше не удастся поймать ни одной бабочки за все время пребывания в Сантареме, он все равно будет счастлив.
Птицы вели свою перекличку: блестящие черные утки, яркие трогоны разнообразных видов. Один из туканов оказался в опасной близости от них. Томас восхитился его массивным изогнутым клювом и ужаснулся, когда Эрни, подняв ружье, выстрелил. Тукан покачнулся, и Томас мог поклясться, что тот посмотрел ему в глаза, прежде чем откинуться назад и расцепить лапки, сжимавшие ветку. Томасу стало ужасно грустно — это чувство заполнило все его существо, стало растекаться по внутренностям, как чернила по скатерти. Птица замертво упала на землю, и Эрни ринулся к своей добыче. Томас понимал, что есть в его эмоциях какое-то лицемерие: ведь, в конце концов, ему самому, когда он видит перед собой красивый образец чешуекрылого, в первую очередь хочется поймать насекомое и убить его, но в то же время он знал, что, если посадить бабочку на булавку, она будет жить вечно. А в чучелах птиц, набитых Эрни, было что-то удручающе жалкое. Как-то раз Томас открыл один из ящиков Эрни, просто посмотреть, — в нем рядами, как патроны в коробке, были уложены чучела птиц, тела зафиксированы в одинаковой позе, словно они приготовились нырять: крылья поджаты, глаза закрыты, лапки отведены назад. Ему не забыть этого неприятного зрелища: они выглядели такими мертвыми, не то что его красавицы-бабочки, — это были обыкновенные трупики, выстроившиеся в ряд в ожидании своей очереди быть изученными. Собственно, они таковыми и были.