Взгляд его задержался на полянке, покрытой буйной цветущей растительностью, усыпанной желтыми лепестками, слетевшими с веток, — они лежали повсюду. Небольшая речушка текла тонкой струйкой на восток, к Риу-Негру — первые двадцать футов она сбегала вниз по камням, скользким от изумрудной слизи и сверкающим от минералов. Томас ждал, что ветерок, играющий с цветами на поляне, доберется и до него, но одежда его оставалась влажной и теплой. Глаза его внимательно заскользили по поляне — он пытался определить, что могло заставить цветы колыхаться. Он разглядел один цветок, затем другой. Второй цветок отделился от стебля, поднялся в потоке воздуха и взмыл вверх. Это был не цветок, это была бабочка; она полетела к нему, лениво хлопая крыльями: с одной стороны они были желтые, с другой — черные. Томас медленно поднялся на ноги, утер вспотевший лоб тыльной стороной руки. Бабочки ковром покрывали всю землю, стайками вились вокруг лужиц с водой, чтобы попить. Все звуки из джунглей умолкли. Долина купалась в тишине — даже ручей не издавал ни звука, словно бабочки заглушали его, как вата.
Томас шагнул вперед. Желто-черное облако маленьким ураганом взметнулось перед ним, и одновременно раздался едва различимый шум — скорее шелест листьев, подхваченных ветром в осеннее утро, или шуршание папиросной бумаги на рабочем столе. Эти бабочки издают некий звук в тишине — никогда в своей жизни он не думал, что услышит такое. Облако рассеялось — осело на ветвях деревьев, которые пригнулись под общей тяжестью. Каждая особь была размером с раскрытую ладонь.
Ему захотелось громко кричать — лечь на землю и бить по ней кулаками от счастья, чтобы бабочки Papilio sophia укрыли его с головы до ног как саваном, пока он будет лежать, не дыша. Вместо этого он скрестил на груди руки и просто смотрел. Наконец он приготовил сачок и, нежно взмахнув им в воздухе, поймал одну из бабочек. Что ему с ней делать? Он уселся на землю, внезапно ослабев. Он забыл, что надо дышать, а в голове как будто стучал молоток. Ему совсем не хотелось отправлять ее в смертоносную банку. Теперь, когда она у него, он понял, что не сможет убить ее. Но здесь же тысячи — нет, миллионы — особей, одной ведь никто не хватится? Он разглядывал ее сквозь сетку сачка — эту изысканную форму раздвоенного, как у ласточки, хвоста, эти черные крылья, похожие на темный бархат, и желтые — золотистые, цвета свежесбитого масла. Он лег на спину, тут же, на земле, и поднес бабочку к лицу. Поцеловал ее — всего лишь тонкий слой сетки отделял его от предмета всех мечтаний. Лежа рядом со своей добычей на земле, он закрыл глаза и, чувствуя, как Papilio sophia, одна за другой, садятся на него, уснул сладким сном.
Дождь разбудил его — огромные капли упали ему на глаза и в открытый рот. Он поднял руку, чтобы прикрыть лицо, но так и остался лежать на спине, сбитый столку. Сначала ему показалось, что это крыша в его хижине протекает, но постепенно он стал различать звуки джунглей вокруг и ощущать тяжесть в голове, будто там теснились сотни анаконд. Он попытался сесть, но обнаружил, что каждый мускул болит. Застонав, он повернулся на бок. Мимо его носа ползла вереница муравьев, прямиком в сумку, которая лежала раскрытой в футе от него, другая цепочка уже возвращалась из сумки, прихватив кусочки фруктов. Время от времени капля дождя падала на шествие, и муравьев разбрасывало во все стороны, как от взрыва. Но муравьи, подтянув все свои шесть конечностей, отряхивались и возвращались в строй.
Он заставил себя подняться. Его сачок лежал рядом, и на мгновение Томасу показалось, что он что-то забыл. Огляделся по сторонам. Он сидел посреди полянки, по которой потоками текла вода — дождь поливал небольшую речушку, клонил к земле листья пальм. Среди верхушек деревьев верещали птицы и обезьяны. Этот звук проникал глубоко в уши, давил на барабанные перепонки, усиливая стук в его голове. Несмотря на дождь, он весь горел. «У меня жар, подумал он. — Я пропал».
Шатаясь, он встал на ноги — даже для того, чтобы просто стоять ровно, требовались неимоверные усилия. Он попытался собрать свои вещи; за спиной был крутой склон, и слабое воспоминание о том, как он цеплялся руками, посетило его, а затем в памяти всплыло все остальное. Он начал лихорадочно искать взглядом — никаких цветов, никаких бабочек. Никаких Papilio sophia. Ни одной. Он бросился на землю рядом со своим сачком и поднял его трясущимися руками. Пусто.
Он закричал. Птицы испуганно разлетелись, крича в ответ, молотя крыльями воздух. Томас возил руками по размокшей земле и рыдал. Он брал полные пригоршни грязи и размазывал их по щекам и груди, разрывавшейся от боли.