- Большая охота. – Сказал кто-то из свиты царевича.
Модэ кивнул головой. Он уже и сам слышал вопли и свист загонщиков, а спустя минуту, в лощине, чуть пониже того места, где они остановились, с треском и шумом, ломая ветки кустарника, пронеслось какое-то большое животное.
- Вепрь! – Уверенно заметил опытный лули-князь. – Уставший вепрь. Значит, гонят с вечера.
Свист и крики приближались, и на поляну, на всем скаку вылетел большой отряд всадников.
Приблизившись, Модэ узнал в одном из них своего отца-шаньюя.
Царевич спешился и направился к шаньюю, время от времени останавливаясь и низко кланяясь.
Тумань приветливо улыбнулся старшему сыну. Старый шаньюй был в курсе всех нововведений Модэ, и в душе одобрял их. Пожалуй, он уже склонялся к мысли о том, что Модэ – достойный преемник на царствование.
Шаньюй оглядел дружину Модэ. Даже неопытному глазу было видно, насколько подтянуты и собраны воины царевича.
Результаты ежедневных упражнений в воинском искусстве не замедлили сказаться, и гибкие, сильные фигуры дружинников Модэ выигрышно смотрелись на фоне вялой, распущенной свиты шаньюя.
- Великий правитель загнал достойную его величия дичь… - Полуспросил, полутвердительно сказал Модэ. – Мы восхищаемся настойчивостью и упорством охотника. Зверь силен и опасен.
- Да, мои егеря гонят его с вечера, а он все еще мнет прошлогоднюю траву. - Ответил шаньюй, почесываясь от мучивших его блох.
- Пусть стрела повелителя будет неотразимой, и жалит смертельно.
- Я слышал, ты используешь свистящую стрелу. – Сказал шаньюй. – Для чего?
- Она указывает цель моим воинам, и предупреждает врага об опасности.
- Опасность должна быть невидима и неслышима. Для чего предупреждать врага?
- Услыхав свист моих стрел, враг поймет, что пощады не будет. Испугавшийся враг – наполовину побежден.
Шаньюй одобрительно кивнул головой.
- Я заеду посмотреть на упражнения твоих воинов. Ты покажешь мне свистящую стрелу.
- Ты услышишь ее, отец. – Пообещал Модэ.
Шаньюй махнул рукой в знак прощания, и тронул коня.
- Удачной охоты, отец! Да поможет тебе Небо! – Крикнул ему вслед царевич.
Тумань хотел ответить, но услышал странный, резкий свист. Страшно и больно ударило в спину, и шаньюй, опустив голову, с изумлением увидел окровавленный конец стрелы, высунувшийся у него из груди.
Воздух прорезал дикий вой налетающих стрел.
Шаньюй в мгновение ока превратился в подобие шара, утыканного стрелами.
Великий владыка упал на землю, заливая ее горячей кровью. Он был мертв.
Свита шаньюя попятилась. Князья и приближенные шаньюя схватились за мечи и луки.
Модэ предостерегающе поднял руку и покачал головой.
- Довольно смертей. Ваша храбрость пригодится в другом месте. Вы, кажется, охотились? Продолжайте! Вепря принесете к шатру шаньюя.
Царевич сделал паузу и добавил: - К моему шатру.
Затем он знаком подозвал к себе преданного джуки-князя, и приказал:
- Живо скачи к войску! Возьми тысячу конников. Схватите мою мачеху, брата и восьмерых старейшин – ты знаешь, кого. К моему возвращению они должны быть мертвы!
Заметив колебание в глазах джуки-князя, Модэ добавил:
- Сочувствие большинства будет на нашей стороне. Действуй быстро, и ни перед чем не останавливайся.
Вечером Модэ созвал совет старейшин. На него не пришло восемь человек.
ДРУЖБА ГОСПОДИНА
Шабиру приходилось нелегко. Он занимал достаточно высокое положение в свите шаньюя, но, тем не менее, оставался чужаком.
У него не было корней, своего рода, старейшины, представлявшего этот род. Хунну, которым ему приходилось приказывать, его явно недолюбливали.
Царевич просто не замечал Шабира, и это тоже приводило его в уныние.
Единственной настоящей радостью в его жизни была Сю-нян. Шабир воспринимал мир таким, какой он есть, и Сю-нян обожествлял в своей душе, как небо, солнце или звезды.
В один из дней двое молодых, знатных, заносчивых, как молодые петушки, приближенных шаньюя сцепились, не уступив друг другу дорогу в опасной близости от шатра Модэ.
Покинув шатер, шаньюй мгновенно прекратил потасовку. В таких случаях он бывал крут на расправу.
Наклонив голову, как змея, Модэ рассматривал провинившихся.
Князья стояли, потупившись, ни живые, ни мертвые от страха.
- Отметить их порезом. – Приказал шаньюй, и повернувшись к собравшимся, обвел их взглядом.
- Ты! - Указал он на Шабира.
Наказание нанесением небольшого пореза на лице практиковалось среди хунну, и знатная молодежь, бравирующая и самоуверенная, даже гордилась подобными отметинами. Но порез от согдийца? Пусть даже вознесенного самим шаньюем. Это было неслыханное унижение!