Произнеся эту речь, Руфус умолк, хмуро наблюдая за ней.
Ки беспокойно теребила пальцы: душевное смятение не оставило места негодованию. Она медленно подошла к Руфусовой холостяцкой кровати и присела на край.
– Ты требуешь от меня невозможного, – выговорила она. – Не вижу, кому и какой прок будет оттого, что я останусь. Но я не могу остаться. И не хочу. Не хочу я и наносить лишние обиды поспешным отъездом. Ты присвоил себе какую-то власть надо мной, но я столько перенесла, что даже и не сержусь. Я как-то переросла такие обиды. Я вообще устала что-либо чувствовать. После гибели Свена я была как струна дерева-арфы, готовой звучать от малейшего ветерка. А теперь ничего не осталось: ни гнева, ни гордости, ни радости. Поэтому я просто говорю тебе – я не останусь. Я не могу вынуть из себя душу и заменить ее другой. И уж ни в коем случае не стану жить среди людей, которые меня презирают. Я пробуду у вас еще три дня, потому что, повторяю, не хочу никого обижать поспешным отъездом. Но больше ты ничего от меня не добьешься.
Ки встала и направилась к двери.
– Но как же с землей-то будет?.. – спросил Руфус, и в голосе его прозвучал такой испуг, что Ки обернулась. – К тебе по праву переходит шестая часть наших угодий. А у меня денег нет… – Руфус кивнул на деревянные бирки, – …чтобы выкупить у тебя долю Свена. Если я выпотрошу семейную мошну, чем я заплачу Заклинательницам за ласковые ветры и хорошую погоду?.. Какой прок от земель, с которых весь плодородный слой унесли суховеи?.. Равно как и от добрых дождей, льющихся на землю, уже нам не принадлежащую?.. Видишь теперь, что за задачку ты мне задала?
– Я не земледелец, – сказала Ки. – Я не претендую на землю. Мне нужно не больше, чем умещается под моим фургоном.
Руфус упрямо покачал головой:
– Так дело не делается. Нельзя просто повернуться и уйти прочь. За землю должно быть заплачено: таков наш обычай…
– Да подите вы с вашими обычаями!.. – утратив самообладание, выкрикнула Ки. – Они уже вон до чего меня довели!.. И не только меня, всех довели!..
– Без обычаев мы ничто, – прозвучал чей-то голос. – Без обычаев мы – не народ.
Руфус и Ки с одинаковым недоумением обернулись к двери. Там, прислонившись к косяку и силясь отдышаться, стояла Кора. Взгляд у нее был предельно измученный, но вполне осмысленный и разумный. Она заметила изумление Руфуса, и бледные губы тронула улыбка.
– Я просила тебя привести Ки ко мне, а не затаскивать ее в темный угол и наседать на бедняжку, пока она не уступит твоей воле, – сказала Кора. Она медленно пересекла комнату и опустилась в ногах Руфусовой кровати. Она тяжело, с хрипом дышала. Некоторое время все молчали. Ки больно было смотреть, каких усилий требовал от Коры каждый вздох. – Мальчишки остаются мальчишками, даже когда вырастают во взрослых мужчин, – коротко усмехнулась Кора. – Помнится, как-то раз я вручила всем троим сыновьям по прутику и велела загнать кур во двор. Свен принялся хлопать своим по земле, пугая кур и гоня их куда велено. Ларс размахивал своим над головой и так увлекся, что позабыл, за чем его посылали. Зато Руфус своим прутом поободрал хвосты двум самым драчливым моим петухам… – Кора вновь улыбнулась. – Он и до сих пор такой же. Кого хочешь в угол загонит. – Руфус сердито открыл рот, но Кора только отмахнулась: – Помолчи! Я слишком устала, чтобы с тобой пререкаться. И вообще, это я послала за Ки. Пусть она отведет меня назад в мою комнату. У меня уже все кости разболелись от сиденья на этом булыжнике, который ты именуешь постелью…
Ки поспешно поднялась, растерянно и смущенно поглядывая на неожиданную спасительницу. Кора оперлась на ее плечо, вернее, сделала вид, что оперлась, и Ки медленно повела ее обратно по коридору в спальню. Повелительный взмах руки Коры – и Холланд исчезла за дверью. Старая женщина с тяжелым вздохом села на кровать, потом откинулась на подушки.
Воцарилось молчание, весьма тягостное для Ки. Все силы Коры, казалось, уходили на то, чтобы дышать. Ки смотрела по сторонам, разглядывая тяжелые занавеси, вышитые шпалеры, массивную деревянную мебель. Кора набросила себе на ноги плотное покрывало, и Ки сказала ей: