— Можно? — спросил он серебристым голосом маленького мальчика.
Малыш не притворялся. Это был его настоящий голос. Голос ангела в раю.
Эмилиано сделал шаг вперед:
— Что тебе нужно?
Он знал ответ, но все равно спросил.
— Мое.
Эмилиано посмотрел на своих друзей, жавшихся в полумраке у двери. Малыш их избил. Он всегда так делал, если хотел что-то узнать. Это был самый надежный способ.
— Я ничего не знаю.
— А вот это правда. Ты ничего не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь. Ты никто.
С каждым отрицанием один шаг вперед. Следующим Малыш бы почти наступил на Эмилиано.
— Но у тебя есть одна вещь. Моя вещь. Отдай ее мне.
Она не твоя. А моей бабушки. Она моя.
— Не могу.
— Неужели?
— Я ее продал. Мне нужны были деньги.
— А вот это неправда.
Малыш сделал следующий шаг:
— Малышам нельзя говорить неправду.
Эмилиано молчал.
Малыш покачал маленькой головой, вставленной в огромное тело. Он был толстый. Жирный. С длинными черными волосами, завязанными в хвост, и колючими бакенбардами, росшими вдоль пухлых щек. Он расстегнул куртку и сунул руку во внутренний карман. У него мог быть пистолет. Он мог выстрелить. Эмилиано отчетливо увидел всю сцену. Сейчас Малыш достанет револьвер, направит дуло ему в лоб и нажмет курок. И он умрет здесь, на подбитых глазах друзей, которые его предали, в гараже своего отца, среди унитазов. И единственным беспристрастным свидетелем будет раненая ласточка. Потом она тоже умрет.
Малыш достал из внутреннего кармана две банкноты.
— На, возьми, — сказал он, вместо того чтобы стрелять в лоб. — Путь лучше будут у тебя. Они тебе понадобятся.
В руках у Эмилиано оказались две красные бумажки по пятьдесят евро. Те самые, которые Эмма дала сингальцу в прачечной.
— Теперь, когда ты так богат, отдай мне мое.
Эмилиано молча смотрел на деньги.
— Или я разнесу эту халупу по кирпичикам, пока не найду ее.
Эмилиано не сдвинулся с места. Малыш повернулся к Штанге:
— Эй ты! Придурок с придурочным именем!
— Я?
— Ты, ты, как там тебя зовут?
— Штанга.
— Из-за этой железки?
— Да.
— Молодое поколение начисто лишено воображения. В этом ваша беда. Вы ж ничего не делаете. Только пялитесь в телевизор.
— Нет, я — нет, — стал оправдываться Штанга, — я выбросил наш единственный телевизор с балкона. На полицейскую машину. Вот он свидетель…
— Так и было, — подтвердил Мао.
— А тебя как зовут?
— Мао.
— Почему?
— Не знаю. Иногда я говорю «мао», но сам не знаю, почему.
Малыш безутешно скрестил на животе жирные пальцы.
— Мир, который вы создаете, не имеет права на существование, — заключил он своим тоненьким голоском, посмотрев на обоих как на щенят глазами, полными жалости. — Разбейте тут все.
Штанга посмотрел на своего командира взглядом смиренного исполнителя неумолимой воли судьбы. Потом взял брус, занес его над раковиной и разбил ее на мелкие куски. Эмилиано смотрел на осколки керамики, быстро осыпающиеся в поднявшейся вокруг пыли, и думал о своей ласточке. Он мог спасти ее. Он мог кого-то спасти. Или что-то? Ласточка — это кто-то или что-то? Не важно. Важно, что он знал, что надо делать.
— Стойте.
Эмилиано вынул из кармана бабушкину булавку и протянул кулак Малышу:
— Это твое.
Малыш кивнул. Поднял руку и остановил разрушение. Потом той же рукой взял булавку и положил туда, где до этого были деньги.
— Ты хороший мальчик, — сказал он, положив на плечи Эмилиано жирные пальцы. — А теперь исчезни. Я не хочу тебя видеть.
И больше ни слова.
Как будто восемнадцатилетний парень и вправду может навсегда уйти из места, в котором он вырос. Вот так вдруг. Это было невозможно, но Эмилиано знал, что это единственное, что он может сделать.
— Извини, что я не ответила, я была на велосипеде, не слышала звонка. Я потом перезвонила. И на этот раз не ответил ты.
В голосе Греты звучала искренняя радость. Она была счастлива слышать его. Все остальное не имело значения.
— Ничего страшного. Как ты? — с деланым спокойствием спросил Ансельмо.
Грета предпочла не вдаваться в подробности. День был не из лучших, и потом, когда Ансельмо не ответил на ее звонок, снова вернулся страх, тот, который кричал внутри. Кричал так, что она едва сдерживалась. Ей и сейчас еще было тяжело, но она вспомнила наказ Эммы, прогнала панику и выставила на ее место самую непринужденную и веселую интонацию, на какую была способна: