Я долго не мог поверить, что эта свобода, что она теперь моя. Что эта комната дешевого отеля не сменится в миг на облезшие стены камеры, когда я проснусь и открою глаза. Теперь у меня не было ничего: ни дома, ни мотоцикла, ни родителей, ни Винса с его вечными гулянками. Единственная, кто осталась от той жизни — это Мия. Мой лучик надежды, который не давал мне удавиться в тюрьме. Она единственная, кто из всех близких ко мне приходил. Даже родителей своих с тех пор я ни разу не видел. Наверное, мой арест был для них благодатью. Стало можно скинуть груз ответственности со своих плеч, и броситься в омут пьянства и гулянок с головой, просаживая все деньги.
Теперь я был свободен не только от тюрьмы, но и от прошлой жизни. Тогда на суде я думал, что заслужил все это, заслужил вынесенного мне приговора. Но годы в железобетонном аду оказались страшнее, чем я мог себе представить. И теперь этот кошмар кончился. Когда я был в заключении, я стал другим, сильно изменился. Я там не был мальчиком для битья или игрушкой извращенцев, мне повезло больше, чем некоторым моим сверстникам. Не могу сказать, что далось мне это легко и без боя, но не малую роль в этом сыграл открытый для посещения спортивный зал. А также сидящий с нами босс наркокартеля, которому я чем-то приглянулся. Кто-то говорил, что я похож на его сына, погибшего в перестрелке в отцовских разборках. Но я не пытался это выяснять, не мое дело. Честно говоря, я под конец начал чувствовать себя «своим» в этом диком безнравственном обществе. А сейчас вдруг почувствовал себя тем наивным мальчишкой. До такой степени, что захотелось разрыдаться от счастья и нахлынувших чувств. Смешно подумать.
Мия сидела на кровати. Кровать у нас была одна на двоих. Наверное, в этом заключался тайный замысел этой чертовки. Кто бы мог подумать, что маленькая неформалка могла все так тщательно продумать. Такое чувство, будто она с самого моего ареста стремилась к этому моменту. А я когда-то думал, что это я продуманный, но она превзошла все мои ожидания.
После школы, она, сменив фамилию на девичью матери, подалась на юридический. А когда я увидел ее в роли стажерки моего адвоката… Признаюсь, сердце ушло в пятки настолько, что чуть не остановилось. Я узнал ее сразу, как только она вошла в переговорную. Тогда я еще не знал, зачем она тут. Подумал, что она собралась мне мстить, или же просто хочет наслаждаться видом того, как я мучаюсь за решеткой. Уж точно не мог даже предположить, что она однажды подарит мне свободу. Вы слышали про Стокгольмский синдром? Я слышал, что некоторые из жертв даже дожидались из тюрьмы своих обидчиков и вступали с ними в брак. Не знаю, чем это было для Мии. Сейчас она просто была самым близким мне человеком. Хотя кому-то подобная ситуация могла показаться странной и подозрительной, вызвать опасения и заставить пристально следить за молодой практиканткой во время работы, но, самое смешное, что из-за смены фамилии в ней никто не признал ту самую, мою самую первую жертву.
И теперь она сидела на кровати, накручивая на палец мелкие, химически завитые золотистые кудряшки. Глубокий вырез приоткрывал увеличившуюся грудь, коротенькие шорты открывали всю прелесть стройных ног. И как бы я не отталкивал от себя эту мысль, присаживаясь рядом на кровать, не думал о том, что сейчас это не уместно… Все-таки четыре года без женщин брали свое. Да и Мия хотела именно этого. Все, что она делала, было ради этого момента. Как бы странно не было, но она мне вновь казалась невинной. А еще родной и желанной. И все мысли вмиг покинули меня. Отдавшись на волю животных инстинктов, я накинулся на нее. Все было иначе, нежели раньше. Такие странные ощущения. Какая-то непонятная теплота в душе. Она не кричала от боли и ужаса, а мне это было и не нужно. Мы оба наслаждались моментом. Наслаждались теплом близкого человека. Вряд ли то, что там происходило, можно было назвать романтичным или нежным. Это было тем, что нравилось нам обоим. Я никогда не испытывал к ней того, что чувствовал к Миранде, это была не любовь, но и не дружеская симпатия. Не знаю, я просто считал ее своей семьей. Не в роли жены, сестры или матери, а кем-то другим, но очень родным и близким.
Ночь пролетала незаметно. Я вышел на улицу и закурил сигарету, с неописуемым наслаждением выпуская дым из легких. Будто он тоже хотел на свободу, и я его выпускал.
Над небольшим городком медленно выползало солнце. Как же быстро оно поднимается за пределами тюремных стен. И вот я, неспособный узнать себя в зеркале, стою возле захолустного отеля в какой-то глуши, в чужом городе, без гроша за душой и так сладко втягиваю табачный дым. Эйфория еще мешает воспринимать ситуацию здраво.