Упомянув профессора Кузнецова, не могу не рассказать об одном трагикомичном случае, из-за которого я вместе с тремя моими товарищами чудом не распростился с авиацией.
Однажды на уроке аэрологии мы надули шар-пилот и пошли во двор, чтобы запустить его и с помощью теодолита измерить направление и скорость ветра на разных высотах. Мы шли гурьбой по довольно узкому проходу между стеной нашего корпуса и высоким забором со столбами. Профессор с шаром в руке важно шествовал впереди; Сева Мельников, Петр Буров, я и еще один толстенький курсант, фамилию которого я уже забыл (звали его Васей), шагали, немного приотстав. У главного подъезда института стоял легковой форд. Вася стал похваляться, что он отличный шофер. Мы не поверили. Он решил доказать это на деле. Мельников помог ему запустить мотор форда, мы с Буровым уселись на заднее сиденье. Машина вдруг дико подпрыгнула, сорвалась как бешеная с места и устремилась вперед. Я хорошо видел, что происходило в тесном проулке: впереди всех курсантов с необычайной резвостью для своих лет мчался наш почтенный профессор с шаром-пилотом, стремясь, по-видимому, скорее добраться до спасительного угла здания. Ребята старались от него не отстать. Наконец машина наша, виляя то вправо, то влево, уперлась в телеграфный столб и замерла. На наше счастье, пострадало только левое переднее крыло форда. С помощью подошедших товарищей мы оттащили машину на место стоянки и отправились в класс доложить о случившемся преподавателю Карамышеву. Он выслушал нас, покачал головой и сказал, что на форде приехал командир 1-й авиационной роты полковник Герман. Приказав нам ждать, Карамышев отправился доложить о происшествии Вейгелину. Трудно передать, что пережили мы за эти 10–15 минут ожидания. Каждый из нас был уверен, что нас немедленно отчислят. Наконец преподаватель вернулся и сказал, чтобы мы шли к командиру, и, озираясь, добавил: «Если спросят, кто шофер, — не выдавайте!» Не помня себя, вошли мы в кабинет Вейгелина, вытянувшись, замерли. Вейгелин был сухим, очень замкнутым человеком. Полковник Герман, плотный высокий мужчина, сидел за столом. «Ну, так кто же из вас шофер?» — спросил он. «Я, ваше высокоблагородие», — гаркнули мы вчетвером и слегка вразнобой. Тогда полковник почему-то встал и, обращаясь к нам, сказал: «Молодцы, что не выдаете товарища. Так всегда надо. Идите, на первый раз прощаю».
Так благополучно закончилась для нас эта глупая мальчишеская выходка.
За время пребывания на курсах я отстоял в общей сложности шесть часов под винтовкой за опоздания из городского отпуска. Наказание было если не самым трудным, то, безусловно, самым унизительным видом дисциплинарного взыскания Оно заключалось в следующем: провинившемуся, одетому по всей форме, надевали на спину солдатский ранец, в который клали четыре кирпича. С винтовкой на плечо он должен был два часа стоять навытяжку, абсолютно не шевелясь. Поясной ремень затягивали так, чтобы не было возможности опереться на него немеющей рукой, державшей винтовку. Стоило штрафнику хотя бы за пять минут до окончания срока шевельнуться, как все повторялось сначала.
В этих моих нарушениях повинна была... Да, читатель, она! Моя первая настоящая юношеская любовь. Но поясню.
Может быть, то обстоятельство, что воспитывали меня в основном женщины — мать и старшая сестра, во мне было развито, если можно так сказать, ское отношение ко всем представительницам женской половины рода человеческого. Я привык уважать женщин и не представлял себе, как бы я мог оскорбить их или обидеть, был очень застенчив с ними. И вот, оказавшись однажды на площадке трамвая рядом с довольно интересной и, как успел заметить, очень хорошо одетой девушкой, я молчал как истукан, хотя мне и казалось, что она не прогневалась бы, если бы я заговорил с ней. Так мы и доехали до Лесного, не сказав друг другу ни слова. О своей встрече я рассказал Пете Бурову, с которым близко сдружился. Он ответил, что, кажется, догадывается, о ком я говорю, что зовут ее Вавой и что если бы я увидел ее младшую сестру Муру, то, наверное, совсем потерял бы голову. И он оказался прав. Мы встретили сестер в первое же воскресенье на гулянье, которое устраивалось студентами Политехнического института в районе Лесного проспекта и кинотеатра «Лонжерон». Буров подвел меня к этим двум девушкам-сестрам и познакомил. Петя пошел с Вавой, а я с Мурой. Разговорились. Я узнал, что живут они в городе, а здесь, в Лесном, часто отдыхают на своей зимней даче. Мы стали встречаться с Мурой и подружились. Это была славная, живая, непосредственная и умная девушка. Она училась в седьмом классе гимназии, много читала, свободно владела двумя языками и мечтала, получив высшее образование, посвятить себя литературной деятельности.