Быстро сбавил газ, перешел на прямую, но тряска не уменьшилась. К ней прибавилось еще какое-то странное раскачивание самолета, он все время кабрировал (старался задрать нос), плохо слушался рулей...
С трудом развернувшись, я пошел на посадку и приземлил «ньюпор» с здоровенным «козлом». Осматриваюсь — машина цела! Ко мне бегут наши. Гущин, конечно, впереди всех. И тут выясняется, что произошло: «ньюпор» мой был крепко привязан канатом к основательному колу, вбитому в землю. Не заметив этого в спешке, я вырвал его из земли и с таким-то грузом на хвосте поднялся в воздух. Было мне и больно, и стыдно, и обидно.
Пяткевич же, набрав высоту, нагнал врагов, но, будучи малоопытным и очень горячим бойцом, зашел неудачно, подставив свой самолет под огонь противника. Машина его была изрешечена, очередь прошила козырек кабины. Пяткевич возвратился на аэродром с окровавленным осколками стекла лицом.
Мы с Михаилом Михайловичем Андрюшиным регулярно вылетали бомбить белых — он: на «фарсале», я — на своем «ньюпоре». Бомбить скопление войск в самом Царицыне было непросто, так как на территории Французского завода находились наши войска. Возвращаясь однажды после очередной бомбежки на высоте 2500 метров, я решил разведать район Причальной, Ершовки и Пичуги. Спланировав до высоты 800 метров, дал полный газ, но... мотор вдруг зачихал, застрелял и готов был совсем остановиться. Впервые в жизни я почувствовал, как волосы на голове зашевелились: попасть в плен было самым ужасным, что я только мог себе представить. Вдобавок ко всему вспомнил, что забыл взять с собой свой «маузер». Впереди верстах в пяти — семи увидел на воде два наших катера. Решил садиться на воду, надеясь вынырнуть и как-нибудь продержаться, пока не подойдут эти катера. Манипулируя двумя рукоятками газа, я снижался, направляя самолет поближе к берегу. Но когда в запасе оставалось не более 150–200 метров, мотор мой вдруг снова забрал. Я свечкой полез вверх, и все обошлось хорошо.
На земле выяснилось, что, прикрыв газ на планировании, я переохладил мотор, работавший на спирту. Это и вызвало перебои. Вообще летать на самолетах с мотором, установленным впереди и получавшим в качестве горючего спирт, было очень тяжело. Надышавшись газами отработанного спирта, летчик уже через час порядком одурманивался и всегда возвращался домой с сильной головной болью.
В октябре 1919 года нас поздним вечером вызвали в штаб флотилии и предупредили, чтобы мы с рассветом перебазировались в тыл, в Водяное. Белые, применив английские танки, довольно сильно потеснили нашу 28-ю дивизию в районе Пичуги.
Летая из Водяного, мы с Андрюшиным продолжали удачно громить белых. Затем наш отряд получил распоряжение отступить в Камышин. Здесь не разгружались — ждали дальнейших распоряжений.
Не успели разместиться по избам, как услышали рассказ о злодеянии, учиненном белыми незадолго до ухода из города. Старик сапожник Антон поведал нам страшную историю
Предатель революции навел белых на группу наших подпольщиков. Трое из арестованных были приговорены к казни через повешение. Среди них оказался моряк — человек небольшого роста, необыкновенно развитый физически, с могучими плечами и очень сильной шеей. Арестованные сумели передать из тюрьмы записку своим товарищам, в которой предлагали им не позднее чем через час после казни (она была назначена на вечер) снять повешенных с петель. Матрос, указывалось в записке, останется жив.
Наши подпольщики выполнили поручение: через 40–50 минут после казни они обрубили веревки. Матрос действительно оказался живым, но был очень слаб.
Некоторые из нас не поверили этому, а я поверил. В 1915 году в цирке Ченизелли, который гастролировал в Петрограде, мне довелось видеть потрясающий номер. Артист, обмотав под контролем зрителей шею легким шарфом и накинув на нее петлю из длинной и крепкой веревки, влезал под купол цирка, под грохот барабанов бросался оттуда вниз и повисал над ареной. Болтаясь в таком положении, он пищал какую-то песенку, затем подтягивался на руках, сам освобождал себя от петли и как ни в чем не бывало спрыгивал на землю. Вскоре, полиция запретила этот номер, так как многие из публики не выдерживали его.
Антон рассказал, что произошло дальше с моряком подпольщиком.
— Исполнили мы в точности все так, как наказали нам друзья наши. Сняли мы их троих, на подводу всех погрузили — да ко мне. Пока доехали — матрос совсем отошел. Только шея вся раздулась, черная стала. Мы его накормили, напоили и дали час поспать, чтоб на дворе совсем стемнело и поменьше стало проходящего народу. А двух мертвых пока в сарае у меня сеном завалили Через час разбудили мы нашего друга. Говорим: «Ну как, готов?» Вскочил эдак бодренько, отвечает: «Готов! Совсем готов. Спасибо вам за все! Век не забуду». Ну, добрались мы до лодки, а на том берегу уже наши ждали... Сели в лодку с матросом два провожатых. И надо же было!.. Только тронулись, как вдруг мальчишки на берегу подняли крики, свист. Этакий гам устроили, что схватилась береговая охрана, уловила в прожектора лодку и ну палить! Подоспел и катер сторожевой. Но ни матрос, ни провожатые в плен не сдались. Расстрелял их катер...