Мы делали по два — три полета в неделю, перевозя в основном фельдъегерскую почту и ответственных пассажиров. Пассажиры были в восторге от быстроты передвижения, мы же — летно-подъемный состав — радовались гораздо меньше: корабли наши были довольно потрепаны, а большинство моторов давно уже выработало все свои ресурсы. Редкий рейс поэтому обходился без происшествия. Однажды между Серпуховом и Тулой на моем корабле загорелся в воздухе крайний правый мотор. Бортмеханик Ф. И. Грошев вылез на крыло. С риском для жизни, действуя тремя нашими кожаными куртками, сбил пламя, и мы, не садясь в Туле, на трех моторах благополучно прилетели в Орел... Вообще, лишь энтузиазмом летного и технического состава можно объяснить то, что отряд смог около полутора лет выполнять успешно такую работу, сохраняя регулярность полетов.
Мирная жизнь только начиналась. Она еще совсем не сложилась, была, по сути, далеко не мирной, и после кронштадтского мятежа мы не раз приводили свои машины в боевую готовность...
Выше я говорил, что у нас имелся один «вуазен», собранный из обломков. Облетав этот самолет, я запретил кому бы то ни было подниматься на нем в воздух, потому что вел он себя отвратительно: сильно заваливался влево, разворачивался вправо, регулировке не поддавался. Его следовало списать.
И вот однажды утром вбегает ко мне запыхавшийся молодой начальник техчасти И. Т. Спирин и сообщает, что моторист нашего отряда Флегонт Бассейн, прихватив с собой моего старого (работавшего еще в 34-м корпусном авиаотряде) моториста Гриненко и своего задушевного друга младшего моториста М. В. Водопьянова, сел, в этот самый строптивый «вуазен», благополучию взлетел, сделал три круга над аэродромом и вполне успешно приземлился.
Откровенно говоря, я был ошеломлен. Во мне боролись два чувства: с одной стороны, нужно было примерно наказать виновников этого беспрецедентного в нашей авиации случая грубейшего нарушения воинской дисциплины; с другой стороны, я не мог не восхищаться глубоко симпатичным мне юношей, страстно желавшим летать. Стоило посмотреть на наго, стоящего передо мной со сконфуженным и в то же время гордым выражением лица победителя, как от гнева не осталось и следа.
Я ограничился только «разносом» Гриненко: «Да как ты мог не только дать свой самолет, но еще и пристроиться пассажиром в этот отасный полет?»
Затем, оставшись наедине с новоиспеченным летчиком, я попросил его рассказать, как все это произошло. И Бассейн поведал, что уже давно решил летать, и только летать, что без этого не представляет себе своей жизни. К полету на «вуазене» он готовился давно, и весьма продуманно: проводя все свободное время на аэродроме, юноша подолгу и внимательно наблюдал за полетами многих машин; при каждом удобном случае пристраивался летать пассажиром и досконально изучил премудрость взлета, управления в воздухе и посадки. Он верил в то, что слетает благополучно.
Да позволено мне будет небольшое отступление.
Последние годы я часто беседую с нашей молодежью, заканчивающей десятилетнее образование. Когда спрашиваешь молодых людей, куда они собираются идти дальше, то ответы получаешь самые разнообразные. Одни отвечают, что специальность их никакая не интересует, но они хотят во что бы то ни стало получить высшее образование — диплом. «Куда попадем, там и учиться будем», — говорят они. На медицинский ли, на геологический, или еще куда — все равно. Надо думать, что из специалистов такого сорта толку в будущем будет не особенно много. Другие же юноши и девушки отвечают определенно: хочу быть врачом — и только; геологом — и только; конструктором — и только. Они уже заранее выбрали себе специальность, исподволь готовятся к ней. Такие обязательно добьются своей цели, осуществления своих желаний, из них получатся дельные, стоящие специалисты, которыми, возможно, в будущем будет гордиться наша страна.
Вот как раз к такой категории нашей молодежи принадлежали Флегонт Бассейн и Михаил Водопьянов. Они добились своего. Правда, Ф. Бассейну не повезло на летном поприще: ему не удалось закончить летную школу. Но он не бросил авиацию, а стал замечательным техником. А о летной жизни Михаила Васильевича Водопьянова, я думаю, говорить не стоит, так как его славные дела широко известны в народе.
В течение первого послевоенного лета несколько сослуживцев посчитали необходимым сообщить мне, как командиру, о переменах в их семейном положении. Мирные дни брали свое.