Чем-то чужим, не нашим, веяло от всего этого войска. Я сказал об этом Маковскому и Кузьмину. Маковский тотчас же бросился к телефону и стал звонить начальнику школы политсостава 8-й дивизии товарищу Родионову. Вернулся Маковский бледным и взволнованным. Оказалось, наши подозрения не напрасны: уже около десяти дней красноармейцы разыскивали банду савинковцев, которая под видом карательной части нашей 8-й дивизии входила в населенные пункты, созывала партийные собрания, арестовывала коммунистов и затем зверски их уничтожала.
— Сейчас, — добавил Станислав Антонович, — за бандитами срочно снаряжается погоня, и нас просят помочь.
Времени было мало.
Мы бросились заводить мотор нашей единственной легковой автомашины «вандерер» и, захватив в нее три пулемета «льюис» с 12 обоймами, стали поджидать красноармейцев.
Минут через 30–40 мимо нас на полном скаку промчались человек 200–250 наших конников. Мы выехали за ними. Километров через восемь остановились. Товарищ Родионов сообщил, что, по заверению недавно проехавших крестьян, бандиты на расстоянии около километра впереди нас свернули вправо, в небольшую деревушку близ шоссе.
План у нас созрел быстро. Деревушка, занятая бандитами, была закрыта от шоссе небольшим довольно густым молодым леском. Отрад кавалеристов, разделенный на две равные части, должен был под прикрытием леса подойти к деревушке с двух сторон вплотную и окружить ее. Нашей же машине предлагалось медленно двигаться к деревне по хорошо укатанной лесной дороге, чтобы не пропустить врага, если он будет уходить в лес. С тремя пулеметами нам это сделать было нетрудно — банда насчитывала не более 100 человек.
План удался как нельзя лучше. Когда наши бойцы с гиканьем и свистом неожиданно ворвались в деревню, бандиты, ошеломленные внезапностью, сдались без единого выстрела. Главарь савинковского отряда был захвачен в бане, где он нежился со своей подругой. Вскоре шайка предстала перед Ревтрибуналом и за совершенные злодеяния понесла заслуженную кару.
Возвратившись, мы решили разгружать и собирать свои корабли, подготовляя их для перелета в Киселевичи. Но едва началась сборка, как наступило неожиданное, раннее и сильное потепление: снег таял на глазах. Мы работали на сборке уже и по ночам, чтобы быстрее завершить эту работу. В день окончания ее я с утра верхом съездил в Киселевичи и осмотрел аэродром. Там, помимо крохотных снежных пятен, оставалась еще одна снежная полоса длиной примерно 200 метров, так необходимая для посадки самолетов на лыжах. Садиться, конечно, можно было только на предельно малой скорости и с точностью до нескольких метров.
Я поскакал обратно и приказал готовить корабль. Забежав на минуту в вагон, наскоро предупредил о перелете своего помощника Кузьмина и побежал к самолету. Подняться, хотя и с риском, удалось благополучно. Сделав над городом несколько глубоких виражей, я взял курс на Киселевичи... Скажу откровенно, на душе было тревожно — как-то сядем? Не поломаем ли машину?..
Но все обошлось благополучно. Посадил самолет удачно, остановившись в 10 метрах от края снежной полосы.
Как и следовало ожидать, боевая работа «муромцев» против немногочисленных, разрозненных и весьма подвижных банд Савинкова никакого эффекта не дала. Наша вылазка на «вандерере» совместно с кавалеристами против шайки головорезов явилась единственной результативной операцией отряда. За все остальное время пребывания в Киселевичах мы имели только два повода, чтобы поднять свои тяжелые машины в воздух, но и в том, и другом случае банды рассеивались прежде, чем мы появлялись в заданном районе. Корабли возвращались с бомбовым грузом на борту.
Между тем время и особенно чрезвычайно изменчивая погода сильно влияли на летные качества наших машин, стоявших под открытым небом. К концу лета они пришли в полную негодность: расклеились, деформировались, полотняная обтяжка их прогнила. Подниматься на таких машинах в воздух было опасно. Мы создали комиссию, в которую вошел и представитель штаба авиации Западного фронта, составили акт о невозможности дальнейшего использования кораблей отряда и послали его в центр.