— Зачем?
— Есть обоснованное подозрение, что во многих случаях иначе туда никак не попадешь.
— Это такое следствие из…
— Да, из модели пространства души.
— И… как успехи?
— Пока все только в теории. Зоя пишет программу с учетом всей этой хитрой математики.
— Послушай, только честно: ты сам понимаешь, как это делается? Она тебе объяснила?
Они посмотрели друг другу в глаза.
— Главное, чтобы она это понимала, — сказал наконец Торик. — А я всегда готов экспериментировать.
— Ну… аккуратней там. Внутренняя чуйка мне подсказывает, что такие фокусы для мозга — как оверклокинг, разгон процессора на компьютерах. Может, и не сломается, но на режим выходим уже точно нештатный.
— «Вся наша жизнь — икра», как поют перед началом «Что? Где? Когда?» Ну что, расскажешь теперь что-нибудь о поездке?
* * *
Стручок посмотрел на часы.
— Что бы тебе такое… А, вот, — он привстал и расстегнул пиджак, открыв пряжку ремня. — Ремень, который я теперь ношу. Скажешь: «очередная китайская подделка с вьетнамского рынка»? А вот и нет. Скажешь: «купил в дорогом бутике и теперь хвалишься»? Опять не попал.
— Заинтриговал! — Торик подвинулся поближе и приготовился слушать.
— Ремень этот прямо при мне сделал огромный, просто нечеловеческих размеров негр в самом сердце Сицилии. Жалко нет его фотки, тебя бы впечатлило. Мужик офигенно колоритный: огромный во всех измерениях. Не жирный или тучный, но высокий, плотный и невероятно широкий. Представляешь? Это как взять борца сумо, убрать весь жир, надуть его немного, как матрас, и покрасить матово-черным.
— Представляю. Эдакая махина. А вокруг что?
— Жарит солнце. А он сидит посреди марокканского вида улицы на крохотном для него пластиковом стульчике и читает книжку. Я машинально туда заглядываю — есть такое у нас, хронических читателей…
— Есть-есть!
— И вижу: шрифт крупный, но совершенно нечеловеческий. Языками я давно интересуюсь и письменностей повидал всяких, и хинди, и китайско-корейско-японские иероглифы, и стройная арабская вязь. Но таких странных букв не видел никогда.
— Эх, жалко ты фоток не сделал.
— А на соседнем стульчике развешены ремни. Даже, скорее, заготовки: есть кожа — целая прошитая полоса, есть пряжка. Дырочек нет. Дырки он потом делает, уже на тебе, обхватив своими огромными ручищами. Сопит и что-то намурлыкивает, пока делает свое дело. Все быстро, недорого и заведомо по фигуре. Сделал, и все — можно выдохнуть и идти дальше.
— Ты так живописно все описал, я прямо увидел картинку. Так это Италия?
— Да, на самом юге, город Мессина. Уже почти не итальянская, а почти африканская местность и архитектура. Огромные слоны-мутанты магнолий. Огромные — с ладонь — цветы на кустарниках. И огромные негры, продающие самодельные ремни. Солнце бьет в глаза, жара, и лишь иногда ее перебивает бриз с залива, где неправдоподобно синие волны…
Зазвонил мобильник, и Стручок словно вынырнул из воспоминаний. Но прежде чем ответить на звонок, еще успел сказать:
— А ты говоришь: «ремень»!
* * *
— Откуда мне знать?! Внутренние тесты программа нормально отрабатывала, — Зоя заметно волновалась. — Но ведь там сам знаешь как: я делала так, как поняла из твоей спецификации. Которую ты написал на основании того, как ты понимаешь работу железа. Которое делал еще другой человек на основании своих предпочтений, пусть даже с учетом твоих пожеланий… Седьмая вода на киселе…
— Эй, ну ты чего? Я ведь тоже программист, все понимаю. На тестовом прогоне я видел, как твоя сопрограмма вмешивалась в работу генератора импульсов — очень мягко и аккуратно.
— Ну конечно. Это даже не скважность, это фаза и расфазировка. Там и должно быть все мягко. Но я все равно боюсь. Сам знаешь чего.
— Я знаю одно: конечный критерий истины — только практика. Или, как говорила моя бабушка, «не начнешь, так не проверишь, а проверишь — не поверишь».
— Мудрые слова. Ну что, готов рискнуть?
— Готов. Начнем с привычного и знакомого?
— Ога. Давай облачайся, располагайся и засыпай. Я тихо посижу рядом. Понаблюдаю.
* * *
…Я иду по полутемному коридору и слегка задеваю ладонью гладкую стену, выкрашенную темно-зеленой масляной краской. Пахнет жаренной на старом сале картошкой. Шурик Карасиков еще не потерял свою семью.
— Привет! — говорю я ему. Не могу не сказать: сценарий эпизода прошит намертво.