— Я спросил не что ты, а кто.
Я пожал плечами.
— Человек — только кровь, кости, кожа и мясо. В совокупности — это «что». Человека можно спросить «кто ты?» только тогда, когда в нём живёт душа. Так кто ты?
— Душа человека, — ответил я.
Он снова усмехнулся.
— Подойди сюда, Душа человека.
Я присел напротив него и стал наблюдать, как он возит палкой по земле. Он пристально посмотрел на меня и вздохнул.
— Я был на земле. Печальное зрелище эта ваша земля. Люди не меняются, нет. Как только Душа попадает в тело человека, она предаётся забвению. Самое чистое и самое светлое идёт на второй план. В первые дни человеческий мозг не в силах контролировать всё, душа кричит, молит о пощаде, но кто поймёт её язык! И она смиряется. Смиряется со своим заточением. Люди… как только вы начинаете говорить, перестаёте слышать. С гордостью таскаете на себе свою национальность. Тьфу. Здесь не спрашивают, какой ты был национальности. Здесь спросят, каким ты был человеком. Когда-то я на много людей делил корочку хлеба, а вы не можете поделить землю, вам не принадлежащую. Вы воюете, строите коробки, которые называете домом, приходя в который вы оправдываете своё одиночество словом «отдых». Высшая блажь — купить коробку побольше. Для чего? Чтобы вашему одиночеству было где летать? — Он снова посмотрел на меня. Видимо, ждал ответа, но я не знал, что на это сказать.
Он покрутил прутик у себя в руках, вздохнул и снова принялся чертить.
— А чему вы молитесь, люди? Нарисовали иконы, чтобы, как бы глядя Богу в глаза, попросить блажи. Забыли! Забыли вы, что Высшая блажь — в вас самих. Нет, не в деньгах, не в коробках и даже не в Вере.
Высшая блажь — вы. Высшая любовь — вы. И высшее разочарование — тоже вы. Вы сами. Тюремщики души своей. — Он снова посмотрел на меня.
— Но мы умеем рисовать, петь, писать стихи и… мы же не всё разрушаем, — возразил я.
— Вы рисуете, чтобы вам заплатили деньги, вы поёте за деньги, вы строите за деньги и разрушаете тоже за них.
— Но это придумал не я! — недоумевал я. — Зачем ты всё это мне говоришь?
Он вздохнул:
— В этом весь человек.
Потом он крепко обнял меня и сказал:
— Посмотри направо и подумай о Боге.
Я повернулся в указанную сторону. Огромные и такие разные деревья (макушки которых уходили далеко в синее небо) о чём-то перешёптывались между собой, пересказывая друг другу какую-то тайну. Всюду снующие разнообразные животные беспорядочно вторили ветру, играли друг с другом. Львы спокойно соседствовали с зайцами, мыши — с кошками. Я улыбнулся: это божественно! Где-то за горизонтом появилось сияние, постепенно превращаясь в звёздочку, которая всё росла и освещала и без того светлое небо. Всего через мгновение эта яркая вспышка превратилась в огромное белое солнце. Оно не палило, нет. Оно просто светилось. Любовью.
Я повернулся к своему сопровождающему и почему-то сказал:
— Я тебя люблю.
Он тепло улыбнулся мне и молча указал в противоположную сторону. Там был огромнейший карьер. Я подошёл к краю и увидел — людей. Сидя на поле из хлеба, они дрались за каждую крошку. Плавая в море, они дрались за каждую каплю воды. Они все говорили одновременно, и никто никого не слышал. Обезображенные злобой лица зияли сильнее своей ямы. Я крикнул им: «Эй, люди! Вылезайте из ямы! Идите сюда, здесь лучше!» Но на меня даже никто не посмотрел.
Я сел на краю ямы, всё ещё надеясь, что хоть кто-то из них меня заметит и я смогу его спасти. На моё плечо опустилась рука:
— Бесполезно, Душа человека. Люди давно перестали смотреть вверх. — Он подал мне руку. — Видишь теперь моё отчаяние?
Я плакал.
— Возвращайся назад, Душа человека. Скажи хотя бы нескольким из них, что Бог не умер, что Он хочет помочь. Пусть только на миг замолчат и поднимут глаза вверх. Ведь Он говорит, что всё ещё любит их. Он говорит им шумом ветра, пением птиц, светом луны и солнца. Всем прекрасным, что в них есть, — Он говорит. Просто иди, Душа человека, и скажи, пусть вспомнят о Боге.
Снова спокойный жёлтый поток окутал меня, и я крикнул своему другу:
— Как хоть звать тебя?
Он ответил:
— Люди зовут меня Иисус.
Я закрыл глаза…
— Дыши! Дыши! — услышал я сквозь темноту голос. — Молодец! Давай!
Я открыл глаза. Огромное синее небо расплывалось в своей шёлковой неге. Вой сирен прерывал пение птиц и шум ветра, но я слушал.
Я почувствовал, как чьи-то руки подняли меня с земли и положили на носилки. Я повернул голову — обломки моего мотоцикла безжизненно валялись на дороге. Вокруг помятой машины сновал и кому-то звонил напуганный водитель. Суета. Снова смотрю на небо — там, в вышине, замечаю постепенно растущую белую звёздочку. Слышу обеспокоенный голос жены: «Как он?» Кто-то отвечает ей: «Плохо, но жить будет. Бог этого парня любит. Очень любит».