Управдом, не дожидаясь моего ответа, с силой захлопнула дверь. Сцена повторялась еженедельно и каждый раз была предзнаменованием неприятностей.
Машутка, тоже в халате, перебирала вещи.
– Не хочешь заняться чем-то более интеллектуальным? – раздраженно брякнул я.
В ответ Маша заморгала и загадочно промолчала.
– Гарь! Гарь чувствуешь?
Маша заморгала еще чаще.
Подхожу к окну. Вместо классического абстрактного пейзажа «Трубы ТЭЦ полуночной Москвы» вижу подозрительную картину «1999-й. С огоньком, или Синий туман похож на облом». Открываю окна, снизу валят клубы гари.
– Пожар!
Услышав мой крик, Маша села и возмущенно ударила руками по коленям. Мол, «вот сволочи!» А я тем временем возился с огромным пижонским светло-голубым чемоданом Bric’s, который превосходил размерами и нахальной расцветкой всех своих чемоданных конкурентов. Аккуратно, пожалуй, чрезмерно спокойно, положил на дно документы, ноутбук, какие-то Машины вещи и свой белый костюм.
Уважение к собственному костюму теоретически сближало меня с супергероями комиксов. Причем вскоре к костюму прибавится и супергеройская мания самосуда, и организованный враг, и тайная жизнь, и необычные способности, и почти несгибаемая воля. А если серьезно, без бэтменства и спайдерменства, то за показной преданностью вещественному миру, возможно, скрывался страх ботаника-затворника перед миром одушевленным.
Один обойдет целый свет, не выходя из панциря (или клетки, или четырех стен). А иной от первой искры выскочит в открытый опасный мир.
– А рэ?
– Ресторан? А, рубли!
Достал из тумбочки две пачки тысячных, погладил Машутку по голове, накинул на нее плащ, взял за руку и так, компактненько, с Машей и чемоданом, пошел из квартиры. Машутка вдруг браво развернулась, желая напоследок проявить хозяйственность. Торжественно прошлась по квартире. Ее настороженный взгляд остановился на холодильнике. Нахмурившись, она приблизилась и поправила сувенирный магнит. Затем резким движением вырвала провод из розетки. Холодильник поперхнулся собственным звуком и замолчал. Удовлетворенная содеянным, Маша гордо вышла вслед за мной.
Мы сели на скамеечке. И каждый, кто входил и выходил из тусклого подъезда, смотрел на нас, как на сумасшедших. В насмешливых взглядах читались вопросы. Зачем этим идиотам ночью такой большой голубой чемодан? И вообще, чего ради эта смешная парочка вырядилась в тапочки и куртки поверх халатов, не вздумалось ли им подышать свежим воздухом в полночь рядом с ТЭЦ и Каширским шоссе? При этом дымящее окно никого из жильцов не интересовало в принципе.
Пожарные приехали, чтобы тотчас уехать. Пока они добирались, квартира выгорела, пьяный хозяин сгорел. Ночью Маша крепко спала, а я, богемный неженка, задыхался от гари.
Все утро и часть дня Машутка гладила мою рубашку «на премик». Накрахмаленный, выбритый, причесанный, в костюме, я скакал по лестничным пролетам. Лифт, как всегда, не работал. Снизу послышались грудные, грубые голоса.
– А мне, Люсь, нужен сильный яврей. Крепкий такой, настоящий такой яврей, Люсь!
На площадке третьего этажа курили две толстые домохозяйки в спортивных костюмах. Застыли. У одной из пальцев выпала сигарета, у второй дымящийся окурок прилип к нижней губе раскрытого рта. Они смотрели на меня как на явленное чудо. Казалось, если я вознесу руку – обращу их в любую веру, коленопреклоненных и кающихся. В лучах мигающих ламп дневного света, сияющих вокруг моих кудрей, с благостным взглядом и небесным благоуханием Chanel Platinum Egoiste вокруг костюма Nina Ricci, сотканного из шерсти новозеландских овец и купленного в Петровском пассаже на последние деньги, я проплыл мимо них дальше – в жизнь, в боль, в свою премьеру.
Солнце плеснуло в глаза кислотой весны. Жмурясь, я спешил к метро.
Встречный наркоман, увидев костюмированного меня и, по всей видимости, получив неожиданный приказ прямо из космоса, подпрыгнул и попытался сшибить меня шаолиньским ударом ноги. Не задержавшись ни на секунду, продолжая движение в том же темпе, я ловко пригнулся под пролетающей ногой. И пошел себе дальше, не оглядываясь на грохот (бедняга явно не удержал равновесия), как будто произошел обычный ежедневный ритуал. В метро полупьяный верзила гаркнул: «Чо ты лыбишься?!» – тогда я посмотрел на черные катакомбы в окне, и улыбка, действительно, улетучилась. Но снова вышел к свету. И снова – до ушей. Солнце, думал я про себя, спасибо за такую весну.
А ведь когда-то, в точно такой апрель, мой любимый дед не спал в очередях трое суток, чтобы попасть на выставку трофейных картин Дрезденской галереи в Пушкинском музее. Там он впервые увидел «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля Санти и «Девушку, читающую письмо у открытого окна» Яна Вермеера. На первую, кстати, похожа Машутка, на вторую – рыжекудрая зазноба, которую я встречу на премьере мюзикла.
Пожалуй, именно дедушка, кумир моей юности, повлиял на мою страсть к мюзиклам, соединяющим красоту постановки, декораций и музыки. Когда-то он нарисовал через трафарет золотой краской псевдообои у себя в комнате – в коммуналке на улице Огарева. Обои были выполнены в духе декораций Бакста для дягилевских Ballets Russes. А еще в детстве он пел в церковном хоре. Дед знал арии из всех популярных опер, а став водителем при Министерстве культуры, лично поблагодарил Клавдию Ивановну Шульженко за ее вклад в эстрадное искусство.
Дэнс-мюзикл «Сити»
(фрагменты)