– Мы неудачные клоны тех, кто достоин жить на этой планете.
Я молчал.
– Жить опасно. А со мной – вдвойне. Не боишься?
– Я ничего не боюсь.
– Что ты говоришь? Увидим! А ты… был в Риме?
Вскоре я привыкну к подобной реактивной смене тем, свойственной всем визуалам. Хотя сомневаюсь, что хоть один мастер НЛП смог бы «заякорить» или ввести в транс мою симпатичную визуалку.
– Да.
Корсо, Ватикан, Пантеон… Рассказал о своих римских каникулах после окончания ВГИКа. Именно там, гуляя по Трастевере, я познакомился с компанией слегка обкуренных ребят с психфака МГУ и решил заняться факультативным изучением психологии юмора.
Обсуждали Италию, мол, какой город лучше. Она настаивала на Неаполе, загадочном городе на горе, чем-то схожем, по ее мнению, с израильской Хайфой. А Рим у нее ассоциировался с Иерусалимом.
– Ватикан тогда сравнишь с Назаретом, что ли? Я был в арабском Назарете ночью – страшное дело. Ой, полегче… – Она не щадила мои плечи.
– Кстати, римский Колизей построили рабы-иудеи. В курсе?
– Сомневаюсь.
– Похоже, ты еще много чего не знаешь о своем народе. О Холокосте. Тебя ждут потрясения, мне жаль тебя… «Не город Рим живет среди веков…» – нараспев процитировала она Мандельштама.
– «…А место человека во Вселенной»… Знаю. При чем здесь Холокост?
Она ударила меня по спине. Я гаркнул:
– Полегче! О’кей, продолжим. Венеция? И Лидо!
Город каналов, по ее мнению, не шел ни в какое сравнение с Флоренцией, родиной итальянских гениев.
– Хотела бы я постоять с тобой на одном мостике во Флоренции. Или целоваться на смотровой площадке у статуи Давида. А еще люблю Позитано под Неаполем, «вертикальная деревня», как ее называют итальянцы. И Капри. И Канниджионе на Сардинии.
Теперь уже я принялся за массаж, мял ее розовую спину с редкими веснушками.
– Как тебе Вена? – В географическом споре я вышел за пределы итальянского сапожка.
– Красивая, но помпезная. Лучше Прага. Уютная и роскошная. Многие Габсбурги жили в Праге. И вообще, Чехия – прелесть.
– А мой друг считает, что Прага – Лондон для бедных.
Она лихо ударила меня пяткой, согнув ножку за моей спиной.
– Ты явно не был в Праге.
– Не был, но поеду.
Я рассказал ей, как в Лондоне, чтобы попасть на чаепитие в Ritz, был вынужден на последние фунты купить себе пиджак. Как обманным путем проник в модный клуб Chinawhite с его морскими камешками на стеклянных раковинах, как пытался попасть в закрытый клуб White’s, членство в котором получают, в основном, по наследству. Она хохотала:
– Я была в нем. Ничего особенного. А в Токио был? Эх ты. Там центр величиной в пять центров Москвы. А в Киото, городе храмов?
Она рассказала мне про Императорский дворец в Токио, этакий оазис среди небоскребов, про район электроники Акихабара с сумасшедшими хакерами, про то, что в модных магазинах вся женская одежда одного размера.
– Твою Японию задвинул Китай. Пекин, Шанхай и Гонконг рулят! – Оставлял борозды на ее спине, сначала розовые, потом и вовсе красные, руки устали, костяшки пальцев болели, но она не замечала беспощадного массажа.
– Ты был в Гонконге? Там половина небоскребов – панельные дома в аварийном состоянии. А на обзорную точку поднимают на ржавом доисторическом трамвае.
Удар по голове. Что такое? Ах ты! И началась битва подушками. В какой-то момент я с удивлением увидел: она, словно маленький ребенок, раскрыв ротик, сжалась и радостно пищала в ожидании подвоха или скрытого броска. Девочка моя, как же ты росла, если не наигралась в своем детстве. А еще меня поразила точность и мужская сила каждого ее удара. То, что ей казалось шалостью, мне уже напоминало драку, причем драку сильной со слабым.
Примирились на Швейцарии. Средневековый Цюрих, зеленый и радостный Люцерн, интернациональная Женева, рабочий Шаффхаузен и набоковский Монтрё – все у нас совпадало по впечатлениям.
– А Париж? – спросил томно.
– О, Париж…
– Париж был непередаваем…
Я нараспев декламировал свой старый стишок, обращаясь к резному лакированному шкафу. Обернувшись, встретился с ее счастливой улыбкой, с ее лучистым взглядом в тени длинных ресниц. Поправил ее рыжий локон, и, когда рука скользнула мимо ямочки на щеке, она успела коснуться языком моих пальцев.
– Что, моя сладкая фанатка? Между прочим, в Париже, еще студентом, я придумал вместо выпускного фильма поставить музыкальное шоу. И написал первые стихи к мюзиклу. Премьеру которого ты чуть не сорвала… Давай я наконец-то расскажу тебе, что было с моей квартирой, а ты…
– Молодец! Спасибо за стихи и массаж. – Она перевернулась, грубо продемонстрировав власть над течением беседы. – И все-таки Санкт-Петербург.
– Ах ты, командирша-Че Геварша! Что ж, а по ритму Москва.
– Согласна.
Мороженое
Белокаменный Дуомо исчез за бюстом официантки – обманчивость перспективы. Нам принесли мороженое.
К краям стеклянных вазочек магнитились лучи. Ева радовалась, и снова чрезмерно, как ребенок. Я с грустью посмотрел на сумки с модными брендами, занимавшие два пустых стула, – дешевое мороженое порадовало ее сильнее всех моих подарков.
Сливочная горка быстро растаяла, Ева измазалась.
– Детский сад! – ругал я, вытирая ей рот и щеки салфеткой.
Одной тонкой бумажки, вежливо предоставленной кафетерием для посетителей, явно не хватало. Измазанная красотка сориентировалась на месте. Когда официантка с бюстом, точнее, если отдавать должное пропорциям, бюст с официанткой, проходили мимо, Ева выхватила матерчатую салфетку с подноса, предназначенного другим туристам. Более того. Вытерев лицо, она умудрилась баскетбольным полукрюком подбросить грязный хлопковый комок так, что салфетка, будто с неба, упала на торчащую грудь официантки. Та возмущенно озиралась. Моя спутница невинно рассматривала Дуомо, она выглядела так, что я сам засомневался в ее причастности к международному инциденту. Честно говоря, было смешно. Но я задумался над несуразной смелостью шутки и ее виртуозным исполнением. Рыжая шалунья. Она не знала, что, кроме меня, проказы видел кто-то еще. В снайперский прицел.
Покушение
Есть такая патология психики, когда человек играет со смертью. И есть такая патология бытия, когда смерть играет с человеком…
Сидели в обнимку на верхнем открытом этаже экскурсионного автобуса. Вдыхали ветер, целовались. Солнце выплескивало тысячи красок. Я оглянулся: позади нас цвета блекли, остывали.
Монумент с иглой на Пьяццале Кадорна вызвал ажиотаж у группы японцев, они верещали и смотрели через глазки японских фотоаппаратов и видеокамер, сделанных в Китае. Звук в наушниках снова пропал, я наклонился пошевелить штекер. Автобус качнулся, я буквально повалил свою спутницу на узкую скамейку.
И тут началось необратимое изменение реальности, страшное и ритмичное, под тяжелые удары перепуганного сердца. Ева с силой оттолкнула меня, мы упали на пол. Синхронно оглянулись: на спинке скамьи чернели две дыры… Свежие следы от выстрелов. Траектория очевидна – в наши головы целились с крыши. Взвизгнул металл поручня – новый выстрел? Заголосили японцы, сохраняя и в крике характерное интонирование. Схватила меня за руку и кивнула. Понятно. Автобус продолжал круговое движение, угол для снайперской атаки постоянно менялся, а значит, появился шанс выжить. Помню громкий удар сердца перед прыжком. Словно в замедленной съемке, ясно видел летящие щепки, падающих на пол японцев. Ева проорала какой-то неразличимый приказ. Отчаянным рывком мы бросились к другой стороне автобуса и вниз. Было похоже на самоубийство. Мой первый, но далеко не последний прыжок с высоты в пропасть, мой полет в никуда, мое дежавю, мое проклятие, или обязательная репетиция настоящей жизни.