Он вышел на пустырь и пошел по направлению к старому складу, где, как он помнил, был выход из тоннеля, сооруженного Дубстером-Рюриком – покровителем всех несчастных и презираемых жителей Авдеевки. Фиолетовый огонь остался позади. Сколько прошло времени с момента первого взрыва? По подсчетам Муравьева, спасаемые и спасатель должны были либо подползать к выходу, либо быть уже снаружи, сидеть, отдуваться. Если выжили. Дубстеру-то что. Дубстер действительно один раз, ради развлечения, ходил по льющейся потоком вулканической лаве. «Ну и как?» спросил его тогда Муравьев. «Хуйня, ничего особенного». Как его там не пришибло каким-нибудь камешком, вылетвшим из того же жерла – вот вопрос. А есть и другой вопрос – если на нас не действует окружающая среда, почему все-таки под тропическим солнцем темнеет кожа? Загару ведь положено защищать от каких-то там лучей, а нам это необязательно. Может, загар не только химическая, но и физическая реакция? Надо бы где-нибудь это посмотреть, что-то прочесть. Впрочем, наверняка как всегда – много умных слов и фраз, и финальный аккорд – «Причины понятны не до конца».
Он повернул за угол и увидел троицу – но вместо голого Дубстера на земле, привалившись к стенке склада, сидел одетый в тряпье Жимо. Девушки оказались те, которых Муравьев ожидал здесь увидеть.
При виде импозантного, убедительного голого мужчины Чайковская встрепенулась. И флегматичная Проханова тоже повернула к нему голову. А Жимо продолжал смотреть куда-то в пространство, мимо предметов.
– А где? … – спросил Муравьев.
Жимо повернул к нему голову. Муравьеву показалось, что он плачет. Также показалось, что он читает во взгляде Жимо то, что было – и видит Жимо, протискивающегося мимо балки и Дубстера, и слышит грохот, и балка оседает ниже и сдвигается, припечатывая Дубстера к стене. Еще ему показалось, что если бы Дубстер носил, к примеру, часы, или браслет, или цепочку какую-нибудь, то Жимо сейчас эту цепочку – или браслет, или часы – ему бы, Муравьеву, протянул. Но Дубстер презирал все украшения скопом, не был сентиментален ни с какой стороны. И памяти о себе в этом направлении не оставил никакой.
***
А было так:
Глеб, теперь дружественный, и даже не подозрительный, решил, что Муравьев имеет полное право знать о своей дочери все, что пожелает. Он, правда, думал, что Муравьев и так все знает. И решил, что дотошный Нил Дубинский (он продолжал считать, что Муравьев – именно Нил Дубинский) просто хочет подтверждений, сплетен, и так далее – отцам ведь все о своих дочерях интересно знать. Вот ведь и ему, Глебу, хочется знать о Чайковской решительно все, а не только то, о чем оповещают просвещенный мир демократические СМИ.
– Кстати, – спросил дотошный Глеб дотошного лже-Дубстера, – как у тебя с размножением? Дети есть? В смысле – после Ганимеда?
– С обычными женщинами вроде не случалось, но не помню точно, – сообщил лже-Дубстер. – Отдельно от тела любая субстанция исчезает, не успевая выполнить свои функции. Так я предполагаю. Вот если бы мне найти бабу, которая такая же, как я, тогда всякое может быть.
– А ты, верующий, не боишься, что можешь таким образом зачать Антихриста?
– Не боюсь. Антихрист биологически ничем от обычных людей отличаться не должен.
– А вот, к примеру, Иисус Христос. Может, он был такой же, как ты?
– Сомнительно. По физическим данным Спаситель был обычный человек.
– Откуда тебе об этом знать?
– Так написано ж в Библии. И много раз подчеркивается.
Именно Глеб сообщил Муравьеву, что намечены свадьба и светский прием в родительском особняке. Особняк Муравьеву был известен до этого – красивое здание с французской крышей (и настоящей под этой углом стоящей крышей мансардой), Костомаровский переулок. Специально по этому случаю Муравьев взял напрокат хороший костюм. А приличные ботинки у него уже наличествовали. Он не разозлился, не впал в уныние, а алкоголь по понятным причинам на него не действовал. Но все-таки – «Витенька», «Витенька» – вот вам и Витенька! Что же это такое. Куда же это годится.
Оружие он решил с собой не брать – в кого там стрелять? – но диптих на всякий случай сунул в карман.
У входа в особняк стояла группа молодежи, трепались и курили. Муравьев прошел сквозь них. Дорогу ему загородил швейцар и спросил, нет ли у Муравьева пригласительного билета. Муравьев показал ему диптих. Швейцар усомнился в намерениях, но Муравьев положил ему руку на плечо возле шеи и сдавил так, что швейцар стал согласен на всё. Муравьев сделал серьезные глаза и велел швейцару молчать.