— Где та сабля? — подошел он ко мне.
— Зачем она тебе?
— Хочу Норе голову отрубить. Она мне надоела!
— Тебе нельзя эту саблю.
— Почему?
— Потому что она моя.
— Ага, тогда убейте дядю. И тетю Терри. И Нору. И маму. И Наташу. И тетю Берти.
Прошел «дядя Риматизм», старый и беззубый, насвистывая «Пузыри навек пускать», снова подмигнул Наташе так весело, что она залилась смехом.
— Гарри! Гарри! Что ты делать?
— Гарри, отстань! Жаткнись!
— Что тут произошло? — появилась тетя Молли.
— Гарри меня пнул, — плакала Наташа.
— Она первая меня пнула.
Наташа получила затрещину от отца и забилась в угол; она плакала. Гарри, из вежливости перед иностранцами, тоже получил подзатыльник от тети Молли:
— Озорник!
— За что?!
И он заревел в самом искреннем отчаянии. Но вскоре снова бегал по палубе, как ни в чем ни бывало, как будто ничего не происходило. Открылась дверь, и Наташа, подобравшись сзади, закрыла мне глаза своими холодными ладошками; и хотя по ее нежному прикосновению, по особенному дыханию, по шуршанию платья я знал, что это может быть только Наташа, она произнесла экстатически:
— Догадайся, кто это!
И после правильной догадки последовал ее заливистый смех.
— Закрой глаза, открой рот!
Наташа очень выросла, постройнела, стала немного застенчивой и замкнутой. Я давал детям орехов; бунтари жадно хватали их и просили еще. Лишь Наташа брала немножко и всегда говорила: «Спасибо».
Какой славной девочкой она вырастала, какой послушной, изящной, таким нежным растением! И мы занимались ее образованием крещендо, форте, фортиссимо! Ее волосы, заплетенные в косички по причине невероятной жары, открывали нежную белую шейку. Из всех созданий нет другого такого нежного, такого отзывчивого, душевного и грациозного, как девятилетняя девочка!
— Завтра, — объявила она, — будет бал-маскарад. Я буду Ночь.
Наутро, однако, у Наташи разыгралась головная боль. То ли от чрезвычайной жары, то ли от чрезмерных занятий, но уже за завтраком она совсем поникла, старалась не двигаться.
— Голова болит, — повторяла она. — Голова болит.
Мы с Сильвией стояли на корме, глядя на пенный шлейф за кораблем, на то, как он растворяется.
— Гляди!
Я глянул. В волнах появилось какое-то черное тело. Появилось и исчезло. Животное появилось еще раз, сверкнув белым брюхом, и опять пропало.
После обеда мы увидели его снова. Черная голова то появлялась, то исчезала, — акула, похожая на громадную черную собаку, с парой злобных черных глазок, шла у нас по следу. Потом она исчезла.
— Вон! — закричала Сильвия. — Вон она снова — поравнялась с нами. Она идет за пароходом.
Акула пропала в волнах. Мы подождали, чтобы удостовериться, что она исчезла. Но она снова появилась, идя у нас по пятам. То и дело нашим глазам являлось ее светящееся белое брюхо, когда она наполовину высовывалась из воды. Она появлялась то по правому борту, то по левому, но всегда где-то в пятидесяти ярдах от кормы, следуя за нами в какой-то тайной уверенности.
Наташа, нахмурившись, сидела в шезлонге. Прошел дядя Том и подмигнул ей.
— Ха-ха-ха! — залилась Наташа. Но не попросила его поиграть с ней.
— Что ты, Наташа?
— Голова болит.
Неожиданно к вечеру ей стало хуже, и ее, всю в красных пятнах, горящую в лихорадке, уложили в постель. После обеда, когда доложили, что ее состояние серьезно, бал-маскарад был отменен, и пассажиры, с нетерпением дожидавшиеся его и проспавшие весь день, чтобы всю ночь быть на ногах, в тоске и томлении расположились на палубе. Капитан Негодяев поднимался из каюты дочери.
— Доктор говорит, что через пару дней она выздоровеет, ей нужен полный покой. Она слишком перевозбудилась, слишком много бегала под солнцем.
— А какова причина?
— Он говорит — небольшой солнечный удар. Кто знает?
— Но не зря же он доктор; он должен знать.
— Он не знает.
Мы стояли у перил под светом луны.
Мне скучно сегодня. Кажется, никогда меня еще не одолевала такая мучительная, всеохватная, безобразная скука.
— Почему бы вам не покончить с собой? — засмеялся он.
— Этого будет недостаточно. Сегодня мне хочется взорвать весь земной шар, совершить самоубийство от имени всех. Кратчайший путь до царствия небесного на земле — покончить с этой самой землей.
Он снисходительно улыбнулся.
— Подумать только, какая тема для художника, какой сюжет для рассказа, — ученый ночью похищает светящийся земной шар и отправляет его, одним махом и чохом, к праотцам. Все, моря больше нет. Какое возвышенное преступление! Полюбуйтесь на его вид. Такое мог бы написать какой-нибудь безумец вроде Бальзака.