— Получили? — перепросил он.
— Так точно, — отрапортовал я увереннее. Ибо было бы совсем странно, если бы их не получили. С какой бы стати их не получить?
Вернувшись в контору, я обнаружил, что майор еще занимает мою должность; но, по счастью, через неделю после этого он сломал ногу, поскользнувшись на обледенелой дорожке, — и я вновь оказался у дел. Когда два месяца спустя он вышел из больницы, он изо всех сил попытался вернуть это место, но вскоре сдался, возвратившись на свою почту. Однако моим отделом, за это время пополнившимся десятком контуженных офицеров, которые были старше меня и возрастом, и званием, было не так-то легко управлять, и настолько коварный и мощный поднялся мятеж, что я, в конце концов, счел нужным организовать внутри отдела «буферное государство», подотдел, так сказать, состоявший из непокорных офицеров и возглавленный честолюбивым сержантом, кто, подчиняясь непосредственно мне, теперь в полной мере испытывал их недовольство — цена честолюбия. Время от времени ко мне из других отделов и департаментов приходили листки, на которых стояло: «Прошу уточнить местонахождение 50,000 меховых шапок, доставленных вами в феврале из Харбина». И должен признаться, что в соответствии с правилами игры я каждый раз их терял, потому что по природе этого дела никуда дальше передать их не мог. Ведь меры должен был предпринимать я. И драма заключалась в том, что мер-то я предпринять и не мог. Одни слезы! Ибо шапки не обнаруживались.
«В ожидании ответа», — постыдно отвечал я — и так до следующего листка. Два месяца уже прошло без ответа, но шапки не обнаруживались.
Еще я ждал письма от Сильвии — но письмо не приходило. Одни слезы! Лишь однажды, один раз, довольно давно, она прислала мне открытку — цветной английский пейзаж. «Художественная вещь. Александру понравится», — видимо, решила она. Снизу была печатная надпись:
«Мягкие зеленые луга, пестреющие невинными цветами», и затем приписка ее рукой:
Навеки твоя, Бебе (новое имя) P. S. Послала Платочек — это тебе в подарок. Этот «Платочек» дошел. Но с того времени — больше ничего. По какой причине? Какой могла быть причина? Я, кажется, готов был сесть на первый же поезд в Харбин, послать курьера, телеграфировать, наконец, написать; но я не мог заставить себя это сделать, ибо даже это простое усилие сходило на нет от мысли, что в любой момент в контору может зайти почтальон с долгожданным письмом в руке. И, испытывая облегчение, я мучился от другой мысли — что с тем же успехом ни следующая почта, ни та, что придет за ней, не принесет никакого письма.
— В чем дело, сержант?
Он положил листок на мой стол.
— Тьфу ты!
На листке стояло:
Прошу уточнить местонахождение 50,000 меховых шапок, доставленных вами три месяца назад из Харбина. Срочно.
На что я ответил:
Ответ все еще ожидается.
Я гадал, какому самому способному и энергичному человеку в Харбине можно было бы доверить задачу перевернуть небо и землю и найти 50,000 меховых шапок. И вдруг мне вспомнилась книжка в переплете из красной кожи с датами отправки и получения корреспонденции, и я решил, что самый способный и энергичный человек в Харбине — тетя Тереза. Написать тете Терезе было делом легким, поскольку мое письмо прочтет Сильвия, хотя послать письмо ей напрямую было более затруднительно. Наконец, не в силах больше выносить мучения от откладывания, я написал ей, заклиная Сильвию всем, что есть святого в мире, написать мне хотя бы разок. На это я получил телеграмму от нее. Ни слова, написала ли она или собирается написать:
Прости. Целую. Сильвия.
И все.
А потом, как-то утром от нее пришло письмо. Почерк был под стать ее натуре: эти тонкие, быстрые, наивные, безответственно-уверенные завитушки словно говорили — вот она я, Сильвия Нинон Тереза Анастасия Вандерфлинт, человек мира! Более того, было нечто бессознательно-игривое в ее росчерках, но преувеличенная длина и уверенность этих изящных росчерков была изумительна вне всяческих пределов.
Я любил ее письма. Меня особенно привлекало то, что она даже не делала вид, что ее неинтеллектуальность будет представлять хоть какой-то интерес для меня, интеллектуала. Она явно не затрудняла себя перечитывать письмо, и ее заглавные буквы не признавали никакого иного закона, кроме чистого импульса. Сильвия могла, когда возникала такая охота, поставить точку после каждого слова; или же она могла неожиданно нарисовать черточку с двумя точками под ней. Внезапно — без какой-либо очевидной причины — она могла поставить вопросительный знак, а чаще — сразу три. Эта свобода, это абсолютное пренебрежение пунктуацией и то, что я был человек, в некотором смысле специализирующийся на прозе, доставляло мне громадное наслаждение. В письме был другой конверт с пометкой: «Прочти внимательно!»