Нет, я не хотел жениться.
После полдника я поднялся к себе на чердак, намереваясь засесть за плодотворные труды. Но мои путаные мысли упорно восставали против этого намерения и упорно гонялись за теми бегущими ручейками, источником которых была Сильвия. Наконец, я отложил бумаги и спустился к ней. При виде ее мне снова представилась наша будущая жизнь, когда я, возможно, буду плохо к ней относиться; и, поскольку я хотел к ней относиться хорошо, я горел желанием расторгнуть этот союз, пока не поздно; и все же я знал, что она, не ведая, что этим мы избегнем будущие несчастливые времена, будет страдать при мысли об упущенном счастье; и мне было больно оттого, что я не смогу поверить ей свои многочисленные соображения без того, чтобы ее не ранить.
— Дорогая, только откровенно — хочешь ли ты выйти за меня?
— Да.
— Почему?
— Это так замечательно — быть замужем, дорогой. Всегда быть вместе. Жить в одном доме. Чувствовать одно и то же. Иметь один мысли.
Сильвия играет «Четыре времени года». Я приглашаю ее прогуляться, но думаю о своем, — хоть мы и близко, нет более далеких людей.
— Все это можно устроить и без брака.
— Но я хочу детей… от тебя.
— Мы пошлем нашего сына в Нью-Колледж.
— Да, да.
Я говорил тете Терезе в ходе наших психоаналитических экспериментов:
— Если в вас есть-то раздражающее, попробуйте его изолировать и сказать мне, что это, — и мы попытаемся его перенести.
Клянусь, что никогда не говорил это с задней мыслью. И спустя какое-то короткое время мои эксперименты доказали свою безуспешность. Только когда приблизилась наша свадьба и последующий отъезд в Европу, тетя Тереза сказала мне:
— Я начинаю верить в психоанализ. Что-то меня раздражает, и поэтому я так болею.
Она послала за доктором Абельбергом и спросила его, есть ли что-нибудь в психоанализе.
Доктор подтвердил, что есть.
Когда он ушел, она призналась мне:
— Доктор Абельберг спросил, что меня беспокоит. И когда я сказала ему, что это — страх расставания с моей единственной дочерью после гибели единственного сына, он сказал, что для меня такое беспокойство будет гибельным.
Бедная тетя Тереза! Мы совершенно не понимали, что мы с ней творим. Нам не приходило в голову, что это для нее тяжело — вырастить ребенка и потом неожиданно с ним расстаться. Она не видела никакой надежды поехать в Европу вместе с нами. Скорее всего дядя Эммануил получит работу в банке Гюстава Буланжера, и тогда единственная ее надежда увидеться с дочерью пропадет навсегда. Но об этом мы и не думали. Я вскипал при единственной мысли об «эгоистическом» вмешательстве с ее стороны. И все же я знал, что если уеду с Сильвией, то мне будет очень жалко тетю. Я не был настолько убежден, потому что не верил, что мы с Сильвией можем уехать. Если мы бы облились слезами и попросили ее простить нас, она бы нас простила и смирилась бы со своей горькой участью. Но мы этого не сделали; и, изолировав с моей помощью свой «комплекс», она ни в коем случае не забыла о нем.
Следующую новость сообщала мне Сильвия, проговорив: «Все кончено», — вся в слезах, пытаясь успокоиться, и я, не зная, радоваться мне или сожалеть, или скорее сожалеть на фоне своей радости, приложил все усилия, чтобы уговорить ее выйти за меня, наполовину удовлетворенную, наполовину оскорбленную моей очевидной неудачей убедить ее. Сначала мы поженимся, я уеду и потом вернусь за ней.
— Нет!
Какое-то время казалось, что Сильвия решила воспользоваться своей властью — отмстить за свои страдания — и выступить за свою свободу, не взирая на чувства матери. Но это намерение рухнуло, так и не свершившись.
Сильвия и тетя Тереза вместе поплакали. Но слезы их были разными. Дочь была настоящей героиней. Она плакала, но встретила вызов храбро, и только, моргая, слушала; она так и не обнажила своей раны и полностью, без укора пожертвовала своим счастьем.
И это было принято быстро, без особого шума.
— Сильвия! Опять! — сказала тетя Тереза.
Сильвия мигнула.
Трагедия нашей ситуации была не в том, что тетя Тереза заставила нас сдаться, а в том, что, принимая во внимание каждое обстоятельство, включая тетю Терезу, мы так и не смогли решиться ни на то, ни на другое. Мои побуждения раскололись: одна часть вступила в союз с тетей Терезой, а другая осталась на стороне моей возлюбленной. Но что пользы в разъяснении разнообразных мотивов чьих-то мыслей и поступков? Думаю, это общая ошибка всех романистов. Почему я должен отбеливать свою совесть с помощью вашей скуки или тратить время на то, чтобы полная случайностей жизнь, выглядела рациональной на бумаге? Почему я должен оправдываться? Зачем притворяться, что мои поступки были разумны или даже логичны? Мое поведение было сложным, иррациональным. Не все ли равно?