Я рассмотрел вопрос с разных точек зрения — с точки зрения моего нынешнего счастья, моего будущего счастья, счастья Сильвии, если я на ней женюсь, счастья Сильвии, если я не женюсь на ней, — и пришел к различным выводам. Я рассматривал этот вопрос, когда раздевался на ночь, и, обдумывая его, обнаружил, что я снова оделся, надел ботинки и уже завязываю галстук. Раздевшись опять, я снова обдумал вопрос со всех точек зрения одновременно, продемонстрировав по-настоящему бальфурианскую многосторонность. Но, подобно моему царственному шекспировскому тезке, под конец я не пришел ни к одному выводу. На мне лежит проклятие гамлетовского бездействия. Россия слишком глубоко проникла в меня. Зачем меня назвали Гамлетом? Зачем эта рвущая сердце дилемма? Как и у него, у меня был дядя — даже два — но не было явной причины, почему я должен был убить какого-то из них. В моем случае не было такой жестокой необходимости. Правда, мой долг, возможно, состоял в том, чтобы убить свою тетку. Если и так, читатель должен меня простить — я этого не сделал.
38
И тогда — как однажды вынесенный приговор исполняется без отсрочки — так и тетя Тереза, избавившись от меня, раскрыла свои карты. Я все время подозревал, что у нее запрятан козырь в рукаве. Но выбор ее меня поразил. Правда, для нее Гюстав Буланжер был кандидатом на голову выше всех остальных. Он был бельгиец, и он жил на Дальнем Востоке. Но рано или поздно его домом станет Бельгия, а она надеялась,что рано или поздно все они в Бельгию возвратятся. Ее метод соблазнения Гюстава браком со своей дочерью был одновременно быстр, эффективен и, если вы помните мой случай, беспрецедентен. Она дождалась, пока они останутся наедине, увлеченные невинной болтовней, и тогда она пала на них сверху, как коршун с небес, с сердечными поздравлениями и наилучшими пожеланиями их будущему счастью.
— Как же я рада, как рада! — говорила она, целуя в щеку их, взятых совершенно врасплох. Гюстав откашлялся и настроил кадык, но промолчал, только потер двумя пальцами широкий подбородок и улыбнулся. После чего ему пришлось искать возможность купить кольцо для Сильвии, которое она надела на палец рядом с моим — тем самым, на котором я когда-то призвал положить меня, как печать, на сердце ее.
Было сложно понять, что обо всем этом думает Сильвия. В противоположность мне, Гюстав не был красив. У него были маленькие пухлые руки, усеянные веснушками, и нелепые канареечные усики. Его большая голова на макушке была увенчана плешью, которую он тщетно пытался прикрыть тем небольшим, что еще оставалось от его волос, и у него были до смешного маленькие зубы в сравнении с шириной его подбородка. Гюстав был завзятый холостяк и, возможно, не одобрял надвигающегося брака. Но вообще-то было сложно узнать мнение Гюстава по какому то ни было вопросу. Потому что Гюстав никогда ничего не говорил. Он только поглаживал подбородок двумя пальцами и улыбался. И каждый раз его улыбка обнажала два черных зуба по углам его рта.
Я думал: мы жили осторожной, умеренной, скаредной жизнью. Мы были трусами, предпочитавшими, чтобы наша жизнь была серым, средненьким компромиссом, нежели живым разноцветьем радостей и печалей. И вот сейчас она, моя тетка, чья собственная безоглядная и безрассудная жизнь напоролась на камни, хочет преуспеть на небольших сбережениях нашего счастья. Не бывать этому! Не бывать!
— Не бывать тому! — произнес я.
— Нет, дорогой.
— Что «нет»? — спросил я, зная, что Сильвия, которая терпеть не могла неприятностей, была чрезмерно послушлива.
— Нет — то, что ты имеешь в виду, — ответила она, мигая.
Она выглядела так, как будто имела про запас какой-то козырь. Но я знал, что это была всего лишь попытка с ее стороны скрыть то, что про запас у нее ничего не было, отчего ей было стыдно. Ее поступки не имели под собой почти никакого мотива, она шла по пути наименьшего сопротивления, но, зная, что в цивилизованном обществе от тебя ожидали хоть какого-то разумного мотива для каждого поступка, она изобретала мотивы — очень часто, когда уже совершала поступок.
— Не расстаемся?
— Нет, дорогой.
— Тогда к чему это все?
— Маман, — сказала она и замолчала.
— Хочет нас разлучить?
— Да, дорогой.
— На шестнадцать тысяч миль.
— Так жестоко! — произнесла она.