— Но хочешь ли ты за него замуж?
— Дорогой, меня так легко убедить.
Она смотрела на меня в сомнении, ожидая твердой руки.
— Тогда давай убежим вместе в Англию, — предложил я довольно неубедительно. Мне закралась мысль о стоимости поездки, и дедушка заворочался в своем гробу.
Она онемело смотрела на меня, склонив голову, мигая.
— Убежим?
— Мы не можем, дорогой. Маман.
Видимо, она хотела, чтобы я отверг ее кроткие протесты своими побуждениями, но я принял ее протесты, и это ее укололо.
— Тогда что нам остается делать? Жениться — и сразу разойтись? Жениться и, пока ты останешься, я уеду?
Она лукаво взглянула на меня:
— Как хочешь, дорогой.
— Но… но что хорошего в том, если твоя мать никогда не отпустит тебя? Что хорошего? Кроме того, она может выдать тебя замуж в мое отсутствие. Нет, она не сможет, но все равно, что пользы? Дорогая, ответь же.
— Мне все равно. Ой, дождь начинается. Я должна закрыть окно. Ну и ветрище! Мне все равно, дорогой.
— Но мне не все равно. И будь я проклят, если я сделаю что-нибудь подобное. — Мне было горько и обидно от тетиного эгоизма. Я чувствовал, что мы жертвы вопиющей несправедливости. — Или мы женимся сейчас же, и ты едешь со мной, или… распрощаемся навсегда.
Она грустно молчала и, наконец, произнесла:
— Дорогой, я не могу.
— Ты должна!
— Нет, дорогой.
— Да, решено. Мы отъезжаем вместе. — И даже когда я произносил эти слова, я почувствовал укол жалости к тете Терезе, которая уже потеряла единственного сына — и теперь теряет единственную дочь.
— Нет, нет, это так опечалит маман!
— К черту маман! К черту всех маманов!
— Ну, зачем ругаться? Мы просто должны остановиться на самом лучшем, вот и все.
— Мы можем остановиться на лучшем только с помощью ругани.
— Не будь таким противным, дорогой.
— Я не противный.
— Будь хорошим мальчиком.
— Я и есть хороший мальчик. И твоя маман тоже была бы хорошей, если бы не ее лживость, нечестность, грубость и крайний эгоизм.
Именно потому, что я прекрасно знал сдерживающую меня нерешительность и был на себя за эту нерешительность зол, сейчас я с радостью перекидывал свой гнев на тетку, тогда как душа сгибалась под тяжестью несправедливости, так что я едва ли не плакал навзрыд от горя.
— Мы должны остановиться на самом лучшем для нас, — сказала она, — Да, дорогой, нужно сделать только это.
Нужно был сделать не только это, но я не мог делать ничего, что нужно было, аж сердце щемило.
— Мы обязательно встретимся, мы можем думать друг о друге, — сказала она.
— Скорее всего, мы никогда больше не увидимся.
— О, не говори так! Мне становится так грустно, дорогой. — Она помолчала и произнесла: — Я буду тебе верна. Мы так или иначе встретимся снова, я чувствую, что встретимся. И не флиртуй ни с кем пока, ладно?
Я вздохнул.
— Что ж, полагаю, мы должны выбрать лучшее для себя, это очевидно. Но…
— Не беспокойся, дорогой.
— Конечно… это даже может быть к лучшему… кто знает? — оживленно произнес я.
— Да, не беспокойся, дорогой.
— Ведь мы могли бы быть несчастливы друг с другом, так что взбодрись!
Она слушала, моргая.
— Вечно бы ссорились и позже развелись бы… Но почему ты плачешь?
— Я плачу, — всхлипывала она, — потому что это меня ранит.
Она всхлипывала у меня на шее, прижавшись мокрой щекой к моей, и я говорил нежные глупости: «Ты моя мышка, мой котенок, птичка моя, цыпленок!»
Она подавила рыдание.
— Не цыпленок.
— Милые кискины глазки.
— Нет, дорогой, не будь слюнявым.
— Но я это так… для тебя, — ответил я.
— Нет, дорогой, я не люблю эти слюнявые вещи.
— Ну ладно.
Она засмеялась своим звенящим серебристым смехом, таким прелестным.
Наш раздольный пессимизм, что это такое? Щенячий визг. Жизнь наносит рану, и вот ночь беззвездна, и мир — опустошенное пространство, где только ветер стонет, бормочет и жалуется в отзвуках наших голосов. Но мы идем дальше, удивленные, немного озадаченные, инертные, погруженные в свои грезы и не задающиеся вопросами. В сумерках гостиной, рядом с тетей Терезой сидел генерал Пше-Пше и говорил:
— Мы с женой не ладим между собой. Мои дети тоже не то, что надо. Но здесь, с вами, я чувствую себя дома. — Он поцеловал ей руку. — Здесь я отдыхаю душой. — Он поцеловал ей руку еще раз. — Это… мой духовный дом! — Опять поцеловал руку. — Когда я иду домой, половина моей души остается здесь, в этой квартире. О, моя красавица! — Он поцеловал ей руку. Тетя Тереза возвела очи небесам, словно жалуясь на то, какая это нагрузка для нее, женщины деликатного здоровья.