Твой сын Гарри Чарльз.
За этим следовали девять крестиков, обозначающих поцелуи.
Утомившись, я откинулся назад и зевнул, а потом, глядя на фотографию Сильвии на столе, взял ее и автоматически, привычно поцеловал.
Он весело посмотрел на меня.
— Глупый! — произнес он.
На секунду задумавшись, он огляделся и неожиданно задал вопрос:
— Зачем это все?
Вот те на! Он становился похожим на меня.
— Ну почему это все? — спросил он. — Все это?
Я немного подумал в поисках ответа и потом спросил:
— Потому что… почему бы и нет?
Его это удовлетворило — абсолютно.
— Гарри, твое вимо! — позвала с лестницы Нора.
— Вот глупая! — сказал он. — Ей говорят, что это вино, потому что она еще ребенок. Это рыбий жир. Пойдем вниз, Нора позвала на день рождения кучу людей.
— Людей?
— Детей, не людей; не взрослых.
— А!
Когда мы сошли вниз, в столовой оказалось множество детей. Прибывали все новые, и каждый, довольный собой, вручал Норе свой подарок, который она выхватывала у него из рук, даже не говоря «спасибо».
— А кто вон тот мальчик? — спросил я Гарри.
— Это Билли — который щипается.
Нора оглядывалась и улыбалась открытым ртом, полным прожеванного торта.
— А ты разве не дерешься с мальчишками, обижающими твою сестренку?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу влипнуть в неприятности, — ответил он, не сводя тем временем глаз с Норы, которая одна поедала большой шоколадный батончик, пока Сильвия не спросила:
— А разве ты Гарри не дашь попробовать?
— Ну, Гарри, ты же ее уже пробовал, — сказала она, отворачиваясь.
Когда мы приступили к шоколаду, дяди Люси среди нас не было. Теперь он часами просиживал в своем кабинете, думая, думая без конца, и мы, движимые любопытством, открывали дверь и заглядывали в комнату. Эти появляющиеся в дверях головы совершенно его не раздражали. Однажды, — когда мы вышли из дома и проходили мимо лютеранской церкви, на дверях которой было вывешено расписание служб, дядя Люси ускорил шаги, заключив, что перед ним банк, а расписание — доска с обменными курсами. Ничего особенного в этом не было, но, стоя на ступенях и вчитываясь в расписание, дядя Люси все еще был уверен, что это банк, и сказал, что хочет войти и разменять 300 иен. Однажды вечером он поведал мне, что, запирая на ночь входную дверь, он должен подергать дверь ровно двенадцать раз, чтобы проверить, что она заперта, и что иногда, в середине ночи, он чувствует необходимость пойти и проверить ее снова; или же его охватывало иррациональное чувство, что самый младший его ребенок может умереть. Увидев на той стороне улицы таксу, он произнес: «Было бы здорово встать на четвереньки и лаять по-собачьи — или же встать на одну ногу и закукарекать петухом». Когда Нора пришла к нему сказать, что шоколад уже на столе, папа, по ее словам, «стоял на одной ножке и сказал, что он журавль», и она захохотала, думая, что он шутит. После этого мы все, поодиночке, стали заглядывать в его комнату, чтобы проверить, все ли с ним в порядке.
— Хватит заскакивать сюда и глазеть, — закричал он. — Я, наверно, какой-то необычный зверь в зоопарке — каждую минуту на меня таращатся в дырку!
Мы прекратили заглядывать к нему, но стали шептаться друг с другом; ибо дядя Люси действительно стал очень странный. Он не спустился к шоколаду, а отправился вместо этого в темную комнату проявлять снимки. В последнее время он постоянно делал снимки и проявлял их в темной комнате. Поев шоколада, дети стали играть друг с другом, сначала осторожно, а потом все свободнее и шумнее. Среди них был мальчик с сухой рукой, но очень крепкий, сильный и ростом вдвое выше Гарри. Тот, будучи в куражливом настроении, внезапно подступил к нему и — без какой-либо мыслимой причины, просто из переполнявшего его здоровья, — треснул его по лицу. Первым побуждением того было ответить Гарри, но, видимо, он вспомнил о том, что он гость, и волевым усилием осадил себя. Целых две минуты или больше он размышлял о нанесенном оскорблении, словно решая, оскорбиться или нет. Ему была невыносима мысль, что его ударил мальчик в два раза ниже ростом. Наконец, он приблизился к Гарри и — мягко, потому что все-таки он был гость, почти дружелюбно, с примирительной, оправдывающейся улыбкой — залепил ему пощечину. У Гарри был такой вид, словно он решал, стоит ли ему заплакать, но поскольку сухорукий мальчик улыбался, Гарри решил не обижаться и тоже улыбнулся — неубедительно. Подошли две девочки и мальчик — кудрявый, черноглазый, яснолицый и очень воспитанный мальчик, который очень быстро и, в общем-то, случайно, получил синяк под глазом от сухорукого мальчика и удалился, тихонько плача. Его маленькие сестренки тотчас же принялись обнимать его, целовать и утешать: