— Вот это удар. Ну и сила!
Микрокосм мира взрослых.
Мальчику перевязали голову, и все тут же убежали играть снова. Под конец мало кто вышел из игры не пострадавшим.
— А теперь Нора продекламирует нам, — объявила тетя Молли, — стихотворение «Мошка на стене».
— Нет, «Крошку Вилли», — возразила Нора.
— Хорошо, «Крошку Вилли».
И, встав на стул, Нора продекламировала:
Все захлопали, и на бис она прочитала стишок о кролике Банни, который был беленький, вот такой величины, с длинными шелковистыми развесистыми ушками и смешными розовыми глазками.
Наконец, дядя Люси спустился в гостиную, где уже собралась группа моих друзей, местных интеллектуалов, и молча уселся, глядя на нас с саркастическим видом. Он был бледен, только нос краснел еще сильнее.
— Что есть сознание? — говорил я. — В точке пересечения всех лучей имеется искра: эта искра — Я. Те же лучи встречаются в бесконечности бесконечное число раз (притом, что все прямые в бесконечности изгибаются), так что все эти другие искры — это другие «я». Но поскольку все мы, каждый из нас является суммой одних и тех же лучей, все «я» обретают бессмертное бытие в истоке Единого, который вечно полнится притоками Многих; чистейшей квинтэссенцией этого понятия является дух, зовомый нами Богом.
Дядя Люси слушал меня молча с таким мудрым, таким насмешливо-презрительным видом, такое провидческое выражение было в его глазах (будто он и вправду провидел далекое будущее сквозь наши интеллигентские умствования), что это заставляло замолкать даже интеллектуалов. Они чувствовали, что он — хранитель некого тайного послания, навеки скрытого от их умов. Они уважительно выжидали. Замолкал даже доктор Мергайтрод. Настоящей же тайной дяди Люси, о которой они не подозревали, было то, что он тихо спятил, совершенно ополоумел. Вчера он взял тетю Терезу с собой прокатиться и по пути стал заезжать без разбора во все магазины и покупать разные вещи — в основном громоздкие и ненужные, — так что тетя Тереза, сидя на заднем сиденье, решила, что ее брат пришел в себя, и к нему вернулись его старые привычки и потрясающая щедрость. Однако самым необычным было то, что покупал он вещи совершенно бесполезные и тяжеловесные — электрические печки, две стремянки, клетку для канарейки, — оставляя это все по пути следования то на вокзале, на попечении носильщиков, то в театральном гардеробе и разных других местах, что даже такой доверчивой душе, как тетя Тереза, показалось чуточку необычным. На следующий день он вошел в гостиную с этим уже известным нам, надутым видом, как будто взятым у Чарли Чаплина, и, провозгласив, что желает настроить пианино, разобрал его на части, на мельчайшие гвоздики, так что потом уже не смог собрать его снова. Он вышел, и тетя Тереза, боясь оставаться с ним наедине, заперла дверь гостиной. Вернувшись и увидев запертую дверь, он вышиб окно.